Страница 111 из 167
— Это нормальное явление. В смысле, обыденное. Большинство людей на Земле поступают точно так же. Не потому, что они чужие — их так научили думать. Твою маму тоже никогда не спрашивали, что думает она. Она привыкла подчиняться, не думая. Как в армии. Немногие после этого остаются творческими и независимыми людьми, не многим удается забыть насилие, и никогда человек, над которым долгое время издеваются. Страх живет внутри них, разрушая личность.
— Но мама немного изменилась…
— Она переступила через того, кто ею помыкал. Но вот ее заступник ушел — и она снова перешла в состояние страха. И пытается уладить конфликт, подчинившись.
Любка задумалась.
— Но тогда, на скамейке…
— Люба, смотри моими глазами, — строго потребовала волшебница. — В село прислали шестнадцать цинковых гробов. Всех ребят он хорошо знал. Ходил с ними на танцы, встречался в школе, возможно, среди них были его друзья… Что бы ты почувствовала, зная, что ты должна пойти туда, откуда они вернулись мертвыми?
— Страх, — произнесла Любка, содрогнувшись.
— В доме на проводы собрались его друзья. Им никуда не надо идти. Для них есть завтра. И вот он выходит, чтобы скрыть чувства и подумать. А тут ты, приятель не приятель, но посторонний человек, который не радуется вместе со всеми.
— И отвергнутый, — догадалась Любка.
— И отвергнутый, — согласилась волшебница. — Он думает о том, что, возможно, не только их, но и тебя больше никогда не увидит. Ну, скажем так, это попытка оставить о себе память, или попытка пережить страх не в одиночестве, или попытка перед смертью загладить свою вину перед тобой…
— Но почему же он не ответил? Катьке ответил, а мне нет…
Катьке Мишка ответил в тот же год. Правда, написал, чтобы не надеялась, не принимала близко к сердцу и не писала ему больше. Дружелюбно попросил. Любка, наверное, Катька завидовала. Думать, что она его встретит после армии, было невыносимо. Мысли об училище сразу становились тяжелыми — и понимала, что надо ехать, и понимала, что умрет, если вдруг выяснится, что упустила шанс быть рядом с Мишкой всю жизнь, уступив это место другой.
— Потому что Катька ему чуть ближе, чем ты. С Катькой он знаком много дольше, и, возможно, когда-то рассматривал ее в качестве будущей подруги. Он избавился от страха. Не умер, не попал в Афганистан, в армии его накормили, напоили, предоставили постель… Теперь он думает о будущем, как о чем-то естественном.
— Неужели я совсем ему не нравлюсь? — горестно воскликнула Любка
— Не нравилась никогда, — покачал головой волшебник, расставляя кружки с чаем. — Не существовала, оставаясь в пятом измерении.
— Мудрая мысль, — заметила волшебница, обнаружив перед собой тарелку с пирогами.
Любке стало горько. Думать так, как объяснили волшебники, не получалось. Взгляд ее снова упал на письмо, и глаза застило слезой. Ей такое никогда не напишут. Переживая трагедию, Любка почувствовала себя ненужной и беззащитной. Зачем же она старалась быть гордой, правильной, честной, если этого никто никогда не замечал и не оценит?
— Горькая правда — хуже сладкой лжи, — произнес волшебник, перерывая горькие Любкины размышления, в которых она утонула, потеряв свой голос. Не то мысли, не то чувства все еще надеялись на чудо, ждали, любили, внушали надежду — и были как бы сами по себе, но властвовали над нею, над ее сердцем и умом, а Любка смотрела на них и понимала, что жизни в них нет — но они не уходили.
— Представь, что ты уехала в училище и позабыла сердце дома. Как же ты будешь жить? Сердце должно быть там, где голова. Иначе ты не сможешь шагать вперед.
— Я понимаю, — прошептала Любка, глотая слезы. Ничего поделать с собой она не могла. Кусок не лез в горло, она держала капустный пирог в руках и не могла не положить его, ни откусить.
— Я сильно сомневаюсь, что ты не справишься, — волшебник улыбнулся. — Ты должна почаще заглядываться на духов, пытаясь понять, что они делают. Вся магия — это духи, без них магия умирает. Есть одна особенность: когда они подходят к человеку незамеченными, человек уже не размышляет.
Любка кивнула после задумчивого недолгого молчания.
— Я заметила. Пока смотрю на других, все кажется простым и ясным, а когда делаю сама, то смотреть на себя так же не получается. Если бы Таня или Наташа, или кто-то другой полюбили парня, который за четыре года не подал им руки, я бы посоветовала им забыть его. Но когда это происходит со мной, мне становится так больно, что не хочется жить. И с мамой то же самое, она становится другой, когда духи подносят к ней зеркало. Мне кажется, она его видит.
— Зеркало? — вдруг удивилась волшебница, но Любка заметила, как она заговорщически переглянулась с волшебником. Про зеркало они знали.