Страница 104 из 167
— Сережа пишет? — она отвернулась к печке, на которой стояла плитка с чайником.
— Пишет, — ответила Любка, вытерев глаза. — Он на границе служит.
— Повезло… — библиотекарша всхлипнула. — А что тогда плачешь?
— Дома… проблемы, — скрыла Любка причину своих слез. Наверное, ее любой бы осудил. Мишке она была никто, и не имела права его оплакивать.
— Бери сахар, — пододвинула библиотекарша сахарницу. — Поверь, все проблемы ничто, по сравнению со смертью, когда уже ничего, ничего нельзя изменить. Ты меня напугала.
Она улыбнулась.
Больше они не разговаривали, думая о своем. Любка представляла, как Мишка едет сейчас со своими одноклассниками по знакомой дороге в райцентр, и как все они стараются не говорить об Афганистане, скрывая свой страх, и, наверное, вспоминают школу, успокаивая себя, представляют, какая она, армия, что их ждет, и думают, будет ли их кто-то ждать.
Потом, когда Вале и практикантке начали приходить письма, она записала адрес и послала Мишке одно письмо. Так, ни о чем, спросила, как дела, рассказала, что после Нового года, как раз перед рождеством, вернулся Сережа и снова работает в лесничестве, и сразу решил жениться на Ольге Ивановне, закройщице, и что теперь они живут с ними. Но Мишка не ответил. Понимая, что в армии всегда ждут писем, на этот раз Валя отвечала ему, и он писал ей иногда два раза в неделю. Медичке письма приходили реже. Наверное, о том, что Валя продолжает встречаться с Данилой Васильевым, а медичка с инженером, который приехал в колхоз по распределению после института, они не сообщали — письма продолжали и продолжали приходить.
О том, что он пишет Вале в училище, Любка догадалась, когда письмо пришло в село на Новый год. Валя приехала позже письма. Именно тогда она и решилась написать, но отправила письмо не сразу, лишь в конце января.
А потом ждала ответ каждый день…
Три месяца, февраль, март, апрель — сбегая с последнего урока, чтобы успеть встретить машину с почтой. Выучила все улицы, знала всех жителей, штампуя и раскладывая письма, чтобы получить свое втайне ото всех.
А потом вдруг поняла, что никакого письма не будет.
Снег сошел, зазеленела трава, конец восьмого класса, на носу экзамены, после зимы все готовились к лету — и, словно бы проснувшись, снова разбивались на пары.
За те полтора года, пока Мишка был в армии, спросить о нем было не у кого. Его брат, пожалуй, теперь был единственный, кто не давал ей прохода, не упустив ни одного случая оскорбить и унизить перед всеми. Но на это мало кто реагировал, разве что усмехнутся, чтобы тут же забыть. И Любка успокоилась, пропуская насмешки мимо ушей. Когда Мишку забирали в армию, брат его стал еще злее, чем пока Мишка был дома. Правда, теперь в ее классе он почти не появлялся. В начале восьмого класса про Любку как будто вообще забыли, и интернатские, и местные. Разбившись на пары, о чем-то озабоченно шушукались по углам, повлюблявшись кто в кого. С интернатскими отношения были тяжелые, но Васька еще раз остался на второй год, а без него задирать ее боялись. Все же статус Любки был «местная». В классе стало тихо.
И не просто «тихо», а слишком «тихо».
Любка избрала иную тактику поведения, неожиданно обнаружив в себе задатки лидера, которые помогли ей объединить вокруг себя небольшую группу единомышленников, в зачатке подавляя попытки интернатских подмять класс под себя. Передел территории прошел быстро, без особых осложнений.
Верховодили у интернатских Таня и Наташа, их постоянно видели вместе. Не разлей вода. И когда одна из них попыталась нахамить, Любка просто накрутила ее волосы на кулак, прижала головой к парте и процедила сквозь зубы, что если она еще раз заговорит в таком тоне, добрые дяди в белых халатах станут резать ее в морге.
В классе наступила гробовая тишина. Никто не пошевелился, никто не заступился — растерялись. А когда пришли в себя бросились за помощью.
От интернатских в классе стало тесно…
Любка поначалу струхнула, но к ее удивлению перед нею встали три одноклассника, отгородив от толпы. На мгновение. Но этого мгновения хватило — в класс ворвалась Ольга с подмогой, которая восприняла призыв «наших бьют!», как «наши бьют!».
Треть интернатских сразу покинула класс, в «А» классе они были в меньшинстве. Нинка, верховодившая над ребятами с другого конца села, утратила свое лидерство еще в седьмом классе, когда Ольга разбила ей нос, заставив проливать слезы перед всеми. Ребята с периферии теперь выступали за Ольгой дружным строем. И даже часть интернатских проголосовала за нее, как за старосту.
Разошлись мирно, два класса всегда были чужими. Если и кто объединял их, то это интернатские, которые шныряли из одного класса в другой.
После Любка поблагодарила ребят за поддержку. Образно выражаясь, «выразила крайнее удивление». И все трое, сосредоточенно нахмурившись, сделали вид, будто не поняли, о чем идет речь, перестав ею интересоваться.
Один сказал: