Страница 11 из 14
– На какое решение?
– Тебе под силу спасти Кона. Тебе по силам спасти его от смерти, от Ананси. Смерть – всего один вариант из бесчисленного множества возможных исходов.
– Да, конечно, я хочу его спасти. Спасите его! Остановите всё!
– Не потеха, не поза, не правда, не прок. Равновесие. Доля воли, неразменная. Чтобы спасти что-то, придется чем-то пожертвовать. Так оно устроено, и как оно устроено, мне в радость.
– Чем, чем нужно пожертвовать?
– Тебе все еще неясно?
Эмер села.
– Моим желанием.
– Девица-разумница, я знал, что с тобой игра задастся. У тебя пятнадцать секунд. Откажись от своего тайного желания провести с Коном старость – и Кон выживет.
– Чушь какая.
– Выживет, но вот в чем загвоздка: тебя он знать не будет. Таково условие.
На экране телефона Кон с Ананси шли посередине темной мокрой улицы. Эмер видела, как впереди из-за угла выворачивает машина, огни фар захлестывают парочку.
– А вот и автомобиль. Едет. Ты можешь спасти Кона, но отныне вы будете чужими друг другу. Чтобы доказать свою любовь к нему, тебе придется от нее отречься. Согласись, есть в этом упоительная симметрия. Таков один сценарий – в нем он жив и ты живешь дальше, понимая, что он любовь всей твоей жизни, но тебя он не знает. Вся боль – лишь твоя.
Эмер увидела салон машины. Запись в телефоне была смонтирована как кино – переключалась с Кона и Ананси на нутро автомобиля, где водитель близоруко набирал СМС сквозь пенсне и поглядывал на дорогу.
– А если не можешь – закрой глаза и ничего не делай. У тебя это славно получается. А когда проснешься, все будет так, словно Кона никогда не существовало. Это другой сценарий. Ты живешь, а Кон устранен.
– Но я не хочу его убивать.
– А чего он с этой паучихой?
– Он пытается создать будущее.
– Будущее с тобой?
– Почему? Почему я? Почему мне досталась эта сделка?
– Потому что любовь твоя – тепловатая, а желание – вполсилы да заносчивое. Я из другого времени-пространства, дорогуша, когда от любви чаши переполнялись, когда любовь убивала. Вот что я собой воплощаю. Когда боги с людьми силой мерялись, ссорились да сношались, а отпрыски их союзов бывали жуткие, а иногда и чу́дные. То Минотавр, то Геркулес. Где-то выиграешь, где-то проиграешь, покалечит тебя кто, уестествит, съест. Твоя же любовь – это за ручки подержаться, в щечку чмокнуть, двое из “Сиалис” в па́рных ваннах[62]. Твоя любовь – тепленькая патока на носовом платочке Опры.
– Какого хера?
– Когда у тебя последний раз намокали трусики от того, что в комнату вошел твой мужчина?
– Не знаю. Я так не мыслю.
– Почему же? Где твои дамские яйца? Надо помнить, чего ты вообще влюбилась когда-то.
– Я помню…
Эмер открыла рот и собралась заговорить, но ничего не возникло.
Сид ехидно рассмеялся.
– Ты не дашь ему быть мужчиной, а себе – женщиной. Может, ты и права. Может, это я топор точу – сам-то коротковат, и, наверно, от этого не без трудностей, – но признай же, такого отличного разговора у тебя с консьержем отродясь не случалось. И правду не отменишь: вы, люди, потускнели, а мы, боги, заскучали. Ты скучная! Ты – зверь, девица, так, нахер, и живи как зверь. Я не тебя наказываю, а твою разумность, которая отменяет жизнь, и твое обожествление Владыки Посредственности. Природу вечно отрицать не удастся, природа – она отомстит.
Все это застигло Эмер врасплох. Она глянула наружу, на лютый дождь – на весенний дождь, что в миг ясности отмывал городские улицы.
Чуть погодя она проговорила:
– Но я правда его люблю.
Сид глубоко вдохнул и кивнул, а затем допил что там у него осталось.
– Ну и смотри тогда, что твоя любовь с ним делает.
На экране телефона водитель автомобиля отвлекается от СМС, но поздно. Резко вывертывает руль, шины визжат на мокром асфальте мимо Ананси, но прут по Кону – с тошнотворным шумом столкновения. Сид ухмылялся, как подросток, кино мерцало…
– О-о-ой-й-й-й-й-й… а вот это больно.
– Нет! О боже мой! Нет!
– Не волнуйся. Я это предложение делал десятки раз, ты держишься ни плохо, ни хорошо.
– Вы это устраивали другим? Другим женщинам?
– Да и мужчинам. Не надо сексизма. Да, в Нью-Йорке люди исчезают в серой мгле. Например, вот так – из-за любви. Из-за любви и денег. Реальность – навеки любимое реалити-шоу богов. Хотя в прошлом веке я много дел проворачивал на Уолл-стрит. Игроков там полно. Высокорисковые ипотеки, а? То в основном мои прислужники были, помахивали морковками на веревочках – и “бенджаминами”[63]. Понци[64] был итальянским Сидом в те дни. Не стоит благодарности.
Эмер плакала. Сид протянул руку, обнял Эмер за плечи и сказал:
– Или – можно нажать на перемотку.
– Что?
– На перемотку. Перемотай само время – на “Самсунге” не получится.
– Да-да, нажать на перемотку.
– Тебе надо нажать, я не могу – таковы правила.
Эмер нажала на стрелки влево, и автомобиль помчал назад – смерть на обратной передаче.
– Круто, – проговорил Сид. – Давай еще разок посмотрим, мощный удар был.
Сид вновь нажал на “плей”, и фигурки на экране занялись тем же, что Эмер уже видела, – водитель строчил СМС, Кон и Ананси шли и смеялись, взявшись за руки, словно так им суждено. Играло вплоть до мига перед столкновением. Эмер нажала на паузу – знак равенства, две параллельные линии, что не соприкоснутся и в бесконечности.
Сид наблюдал, как Эмер замерла между Сциллой и Харибдой. Заговорил, чтобы подтолкнуть ее туда или сюда:
– Эй, бесхребетина, он себя королем чувствует, сделку заключает с паучихой, с дьяволом, со смертью, с успехом, как ни назови, он взял ее за руку и кто знает за что там еще, он душу свою продает и с тобой не советуется.
Она слушала слова, понимала, что ее мужчина соединился с другой женщиной, условия ей были известны. Она заговорила:
– Нахер его устремления. И нахер его самого.
– Ты будешь ему чужой, понимаешь? И чужой останешься. Совершенно чужой.
– Так. А жить мы будем по-прежнему вместе?
– Ты чего вообще, женщина?
– В смысле, будет оно так, что он проснется завтра утром в постели и меня не узнает – как в кино про парня с амнезией? Мне придется ухаживать за ним, пока не выздоровеет, и в конце концов он полюбит меня сильнее прежнего?
– Это что за драное, прости господи, кино такое? Нет, тут так не будет. Не проснется он у тебя в постели. Никогда. Ты с ним никогда не познакомишься. Он будет жить где-то на планете, и жизнь его с тобой станет смутно памятным сном, и тебе предстоит держаться от него подальше, иначе он все-таки сгинет.
– Ладно, ладно, незачем так раздражаться-то. Правила вовсе не внятные, но хорошо, я теперь поняла. Кажется.
– Ты отказываешься от своих притязаний на его сердце, душу и тело в прошлом, настоящем и будущем. – Он угрожающе наставил палец на иконку “Плей”.
– Да.
– Тогда жми “Стоп”, – торжественно сказал он.
Эмер нажала на “Стоп”.
– Теперь жми “Стереть”.
Эмер нажала еще раз, но попала на “Плей”.
– Черт, это “Плей”!
– Ух ты, ему кранты!
– Нет! Где “Стереть”?
– Это твой телефон. Мне с какого хера знать?
Эмер завозила пальцем по экрану, как ребенок, рисующий на скорость; нашла иконку с мусорным ведерком.
– Стереть! – Она все жала и жала и приговаривала: – Стереть! Стереть! Стереть!
– Повторять необязательно. Пальцем достаточно.
– Стереть!
– Стерто.
– Стерто?
– В корзине. Кону жить.
Видео на экране показывало, как автомобиль, избегая столкновения с Коном и Ананси, резко свернул. Фары озарили оторопевшую, но невредимую парочку и двинулись дальше, оставив двоих во тьме. Затем экран почернел.
– Кухулину жить, – проговорила Эмер.
Сид кивнул.
62
Имеется в виду реклама лекарственного препарата “Сиалис” (от эректильной дисфункции); в конце одного из самых известных рекламных роликов “Сиалиса” двое немолодых возлюбленных нежатся в раздельных ваннах с видом на закатное море.
63
Стодолларовая купюра.
64
Чарлз Понци (1882–1949) – американский предприниматель итальянского происхождения, строитель финансовой пирамиды, основатель “схемы Понци”.