Страница 22 из 43
Необходимость поворота к целостным, обобщающим гипотезам, к выработке широких теоретических взглядов, способных объединить, осветить частности психологических исследований и наблюдений, стала особенно очевидной и острой в отечественной психологии где-то с начала 70-х годов прошлого столетия. А. Н. Леонтьев неоднократно подчеркивал, что главным препятствием, камнем преткновения в изучении личности является вопрос о соотношении общей и дифференциальной психологии. Подавляющее большинство авторов идет путем дифференциальных исследований, суть которых сводится к тому, что выделяются признаки, имеющие или способные иметь какое-либо отношение к личности, затем они коррелируются между собой, вследствие чего выделяются факторы, индивидуальные профили и т. д. Не ставя под сомнение правомерность и просто необходимость во многих случаях применения дифференциального подхода (проблемы профотбора, диагностики и т. п.), приходится, однако, констатировать, что следование преимущественно лишь по этому пути уводит психологию от изучения личности как таковой, подменив его, по сути, изучением индивидуальных различий. В результате и создалось нынешнее парадоксальное положение: несмотря на обилие работ, в заголовке и тексте которых фигурирует слово «личность», реальная личность человека, если воспользоваться замечанием одного западного психолога, «растворилась в тумане метода». Едва ли не основную причину этого А. Н. Леонтьев усматривал в том, что «изучение корреляций и факторный анализ имеют дело с вариациями признаков, которые выделяются лишь постольку, поскольку они выражаются в доступных измерению индивидуальных или групповых различиях» и, далее, «подвергаются обработке безотносительно к тому, в каком отношении находятся измеренные признаки к особенностям, существенно характеризующим человеческую личность»[100].
Увлечение формализованными методами вызывало беспокойство в 60-х – 70-х годах и у многих психологов за рубежом. Так, В. Метцгер на вопрос о том, как он оценивает состояние психологии, писал: «Прогноз не является очень радостным, потому что как раз среди молодых людей энтузиазм по отношению к новым методам, пришедшим в большинстве случаев из англосаксонских стран, столь велик, что часто они, как мне кажется, рассматривают психологию как резервуар для упражнений на статистические и другие методические задачи, так что собственные основания проблем больше не видятся, а метод в известной степени становится самостоятельным»[101]. Об этом же писал и известный американский ученый С. Тулмин: «Принятый позитивистский подход привел к тому, что бихевиористские методы проникли всюду, в множество никак не сообщающихся между собой, часто узкоспециализированных дисциплин… Преобладающим стал принцип: чем ýже и определеннее ставится вопрос исследователя, тем он более „научен“. Так, например, зачастую задача исследования сводится к получению статистических корреляций между числовыми значениями „поддающихся подсчету“ вариативных данных»[102]. Г. Олпорт констатировал, что «большинство исследований личности являются сравнительными, они используют инструменты дифференциальной психологии. Это ценные орудия. Опасность в том, что с их помощью личность можно так расчленить, что каждый фрагмент окажется связанным с соответствующими фрагментами других людей, а не с личностной системой, внутри которой он находится»[103].
Несмотря на прошедшие десятилетия, положение мало изменилось. В. А. Иванников в 2010 году констатирует, что, несмотря на множество работ о развитии и структуре личности, исследователи обычно не в состоянии ясно ответить на простой вопрос – что такое личность? Как выделить ту реальность, которая называется «личностью» и которую можно потом исследовать? Но вы не получите и такого описания. «Поэтому и получается странная картина, когда мы изучаем что-то, что не можем описать и на что не можем показать пальцем, выделить критерии его наличия»[104]. Не менее категоричен и Д. А. Леонтьев: «Современная психология личности представляет собой весьма эклектичную область, специфическое предметное содержание и границы которой весьма нечетко определены. Если открыть практически любой из учебников под названием „Психология личности“, „Теории личности“ или „Развитие личности“, мы найдем там все, что угодно, от конституции до смысла жизни. Именно отсутствие четкого представления о специфическом содержании личности в отличие от психических процессов, состояний и других составных частей предмета психологии и является, на мой взгляд, основным барьером для развития этой области научного знания, которое движется сейчас очень быстрыми темпами, но направление этого движения не совсем понятно»[105].
Альтернативой подобным подходам является развитие общей психологии личности. И здесь, в частности, одной из главных задач должно стать выявление того, что с точки зрения психологии относится к собственно личности. Не к личности ученого, инженера, рабочего, студента, астеника, флегматика и т. п., что обычно составляло предмет психологического рассмотрения, а к личности как к совершенно особому психологическому образованию, особому уровню отражения и созидания, который будет по-разному преломляться в людях разных профессий, обладающих разными темпераментами и особенностями нервной организации. Без создания такого целостного представления о личности нельзя с достаточной степенью осознанности и полноты подойти к насущным вопросам развития, воспитания и коррекции личности.
Особенно пагубно сказывается отсутствие целостной общепсихологической концепции при исследовании аномалий личности. Отдельные, даже блестяще разработанные аспекты, «куски» теории личности оказываются явно недостаточными для такого рода исследований. Проблемы аномального развития настолько тесно взаимосвязаны с реальной жизнью, многосторонни, «целостны», что их возможно сколь-либо глубоко отразить только в достаточно целостной теоретической концепции, причем – и это важно подчеркнуть – теоретической концепции «среднего уровня», то есть исходящей из общих методологических принципов, но в то же время могущей быть примененной к исследуемой реальности, ее анализу и коррекции.
При этом перед нами по крайней мере два возможных основных пути. Один – использовать уже имеющиеся подходы к изучению аномалий, данные психолого-клинического опыта и, исходя из этого материала, строить подходящую теорию. Здесь, однако, сразу встает вопрос: как будет относиться построенная таким путем теория к развитию нормальному и что мы, исходя из патологии, будем подразумевать под нормой?
В начале первой главы мы уже приводили типичные ответы на этот вопрос, согласно которым, в частности, норма понимается лишь как отсутствие или слабая, не мешающая социальной адаптации выраженность болезненных явлений, их относительная скомпенсированность. Патология при этом часто рассматривается как увеличительное стекло, сквозь которое становится явно заметным, гипертрофированным и потому легко обозримым скрытое от нас в норме. В этом плане можно сослаться еще на Гарвея, который писал: «Нигде так явно не открываются тайны природы, как там, где она отклоняется от проторенных дорог». Однако сама констатация отклонения подразумевает некое понимание меры, эталона, относительно которого оно произошло, поэтому, постулируя изучение аномалий как исходный момент, мы тем самым неизбежно (а вовсе не вследствие частных заблуждений) приходим к пониманию нормы как отсутствия недостатков, но не присутствия некоего достоинства, – со всей уже отмеченной ранее методологической ограниченностью этого взгляда.
Другой, принципиально иной путь требует в качестве первого необходимого шага создания развернутого, методологически обоснованного, позитивного представления об общем, нормальном развитии, его принципах, закономерностях, отталкиваясь от которых появляется реальная возможность судить об аномалиях, отклонениях от этого развития. Надо ли говорить после всего сказанного, что мы отдаем решительное предпочтение данному подходу? Если образно представить теорию как зеркало, призванное отражать мир, то, на наш взгляд, аномалии должны видеться, познаваться, исследоваться через отражение их в ориентированной на позитивное представление о норме теории и рассматриваться тем самым как собственно отклонения, искривления развития. И не стоит принимать за должное обратную позицию, столь свойственную пока психологии, – судить о норме на основании ее отражения в искривленных зеркалах, ориентированных на патологию теорий[106].
100
См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977. С. 162–164.
101
Metzger W. Psychologie in Selbstdarstellungen. Berlin, 1972. S. 225.
102
Тулмин С. Моцарт в психологии // Вопросы философии. 1981. № 10. С. 133–134.
103
Allport G. Becoming. Basic Considerations for a Psychology of Personality. L., 1960. P. 143. См. также: Олпорт Г. Становление личности: Избранные труды. М., 2002.
104
Иванников В. А. Основы психологии. Курс лекций. СПб., 2010. С. 151.
105
Леонтьев Д. А. Новые ориентиры понимания личности в психологии: от необходимого к возможному // Личностный потенциал: структура и диагностика. М., 2011. С. 5. Любопытно заметить, что последнее в приведенной цитате суждение об области исследования личности – «движется сейчас очень быстрыми темпами, но направление этого движения не совсем понятно» – является, по сути, парафразом сравнения психологии личности с всадником без головы, мчащимся во весь опор неведомо куда, которое было дано Олпортом еще в 60-х годах прошлого века.
106
Нелишне заметить, что взгляд на норму только через анализ, гипертрофию ее возможных недостатков, проникая в широкое обыденное сознание, может сыграть (и уже во многом вследствие своей распространенности сыграл) весьма пагубную роль в формировании нравственных ориентаций. Он развенчивает человека, давая любым самым возвышенным проявлениям заземленное, часто прямо идущее от неврозов и отклонений объяснение, сводя все к «сублимации», «защитам», действию элементарных эгоистических «инстинктов» и т. п. Если продолжить аналогию с зеркалом, как не вспомнить здесь мудрую андерсеновскую историю-предостережение о злом тролле, который «смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось дальше некуда, а все дурное и безобразное так и выпирало, делалось еще гаже… А если у человека являлась добрая мысль, она отражалась в зеркале такой ужимкой, что тролль так и покатывался со смеху, радуясь своей хитрой выдумке. Ученики тролля – а у него была своя школа – рассказывали всем, что сотворили чудо: теперь только, говорили они, можно увидеть мир и людей в их истинном свете. Они бегали повсюду с зеркалом, и скоро не осталось ни одной страны, ни одного человека, которые бы не отразились в нем в искаженном виде» (Г. Х. Андерсен «Снежная королева»).