Кровь

На песчаном берегу по-смоляному тёмного озера горбится бледная фигура. Под бескровной кожей ходуном ходят остро выпирающие ребра. В слабом свете луны лишь едва заметно, как за белыми угловатыми плечами вздрагивает нечто лежащее на земле. Ни стона, ни крика – только густое чмокающее хлюпанье. Вот обнаженная фигура отстраняется и, расслабившись, садится на песок. Рядом растерзанное тело. Кровь темнеет на разорванной груди, на остатках шеи, на лице, застывшем в полуудивлении-полуиспуге. Одни глаза блестят нетронуто и бессмысленно, упираясь слепым взглядом в ночное небо.

Оставляя широкую липкую полосу крови, вампир перекатывает по песку обнаженное тело девушки. Погружает его в озёрную воду. Топит. Лицо, выхваченное луной из-под зыби вод, кажется почти красивым в ореоле взметнувшихся волос и чернильного пятна стремительно покидающей тело крови.

Голос Драгана: «Хотя бы за одно я благодарен моему мрачному мучителю. Теперь я могу навсегда забыть её остекленевшие глаза, плывущие по ряби ночного озера. Красный перстень, который мне достался в пыточной Алхимика, долго хранил свою тайну. Но если бы я узнал её раньше, то уже не смог бы честно рассказать тебе о своих преступлениях. Я бы предпочел сразу забыть. Впрочем, выбирая между двумя видами отвращения – к себе или к этому существованию, я забываю о том, как жалко звучат оправдания вечного мертвеца, забирающего безвозвратные, бесценные жизни».

***

Бэла поднимает помрачневшее лицо навстречу Ирене, несущей пару дымящихся чашек.

Ирена сочувственно:

– Toliko naturalizema. Za moje pojme, veliko bolj koristno bi bilo izvedeti preprosta dejstva o vampirjih. (Так много натурализма. По-моему, гораздо полезнее узнать простые факты о вампирах.)

Присаживается рядом с Бэлой. Они молчаливо потягивают кофе. На лице Ирены вдруг возникает выражение радостного припоминания:

– Oh, ja! Saj sem že imela zvezek! Zapisovala sem vsako mistično in tudi o vampirjih. Sem zbirala vanj fotografijе, izrezki iz časopisov in revij. (Ах, да! У меня ведь была тетрадка! Я записывала всякую мистику и о вампирах тоже. Собирала в нее фотографии, вырезки из газет и журналов.)

Бэла слегка улыбается. Ирена, совсем не обижаясь:

– Se smeješ. Misliš, da to je otročje. Seveda sem to napisala še pred prihodom na univerzo. Ampak zdi se mi, da je v njem veliko zanimivega. Poiskati ga moram. (Ты смеёшься. Думаешь, это по-детски. Конечно, я писала это ещё до университета. Но там много интересного, мне кажется. Надо её поискать.)

Бэла:

– Я не смеюсь. Просто ты, прямо как моя мама. Она тоже всякие записные книжки ведет, – снова улыбается своим мыслям.

Ирена, видимо, не до конца поняв слова Бэлы:

– Je tudi tvoja mati učiteljica? Delala sem v osnovni šoli. (Твоя мама – тоже учительница? Я работала в начальной школе.)

Бэла по-настоящему удивлена:

– Вот это да! А моя мама – русский и литература. Правда, сейчас на заводе работает, но это не важно.

Ирена понимающе кивает:

– Literatura! Zato si rada bereš. (Литература! Вот почему ты так любишь читать.)

Бэла вздыхает:

– Когда-то да. Читала с радостью и много.

Ирена с азартом:

– In kdo je tvoj najljubši pisatelj? (И кто твой любимый писатель?)

Бэла, немного смущаясь:

– Только не смейся!

Ирена несколько картинно, но вполне искренне прикрывает рот рукой.

Бэла:

– Теперь-то я мало читаю. Но раньше... В общем, Лермонтов. Просто обожала его.

Ирена с восторгом:

– Lermontov! To je čudovito! «Hudo mi je zato, ker ljubim te srčno...» Je tako lepo in tako žalostno! «Junak našega časa»... Pečorin je pravi hudič, toda tako privlačen! (Лермонтов – это чудно! «Мне грустно от того, что я тебя люблю...» Так красиво и так печально! «Герой нашего времени»... Печорин – сущий дьявол, но такой притягательный!)

– А я больше любила «Демона». Тамара и Демон. Я представляла себя Тамарой, – Бэла усмехается своим мыслям.

Но Ирена не разделяет её иронии:

– Dobro, to je povsem naravno. In predstavljala sem, da sem mala Dorritova. (Ну и что, это совершенно естественно. А я представляла себя крошкой Доррит.)

Бэла смотрит вопросительно. Ирена поясняет:

– To je Dickens, moj najljubši. (Это Диккенс, мое любимое.)

Бэла с сожалением отрицательно трясет головой:

– Нет, этого я не знаю.

– Ni važno! In jaz ne poznam «Demona», nisem prebrala. Ampak sva še mlada! Vse življenje še je pred nama. (Не важно! А я не знаю «Демона», не читала. Но какие наши годы! У нас еще вся жизнь впереди.)

Ирена заглядывает в свою пустую чашку:

– Vendar pa lepo bi bilo, če bi najprej se spočili. (Правда, неплохо было бы сначала отдохнуть.)

Бэла делает жалостливое лицо:

– Ты так сильно хочешь спать? Желаешь спати? (искаженный словенский: «Хочешь спать?»)

Ирена вздыхает, приглаживает волосы:

– Dobro, bova še malce prebrali. A če se ponovno bo pojavila kri ali trpljenja,.. (Хорошо, почитаем ещё немного. Но если опять начнутся кровь и мучения...) – бросает на Бэлу многозначительный взгляд, выразительно приподняв брови.

***

Ирена начинает читать: «Dekle s pomarančami. Sedemnajsto stoletje. Anglija. Kraljestvo Karela Drugega je kot bi bilo ustvarjeno prav nalašč za udobje vampirjev. (Девочка с апельсинами. XVII век. Англия. Королевство Карла II было как будто специально создано для удобства вампиров.) Нездоровые лица, скрытые под мертвящими слоями пудры или под масками; изъеденные болезнью, лысеющие черепа, спрятанные под пышными париками; патологически раздутые или искривленные тела, надёжно задрапированные складками роскошных одежд. И, конечно, сам Лондон, бурная жизнь в котором не стихала круглые сутки. Не нужно было приспосабливаться, не нужно было притворяться.

Учитывая невзыскательный рацион и скромные потребности – одна приличная трапеза вполне удовлетворяет аппетит на три, а то и на четыре недели – проблему питания можно было считать решенной. Вряд ли кого-то сильно беспокоило, когда бедную беспутную Молли или Нелли сражала лёгкая лихорадка, и в три дня она тихо кончалась на своем продажном ложе. И уж совсем невероятно, что кто-либо мог обнаружить и придать значение нескольким ранкам да синякам где-нибудь в области некротического бедра. Замечание в скобках – надеюсь, в конце концов, если не за все мои преступления, то хотя бы за эти глумливые слова я буду-таки жарится в адском пламени.

Что ж, это было идеальное место для князя. И очень скоро я почувствовал его след. На тёмных загаженных улочках, где полупризрачные фигуры разномастного отребья сливались с пеленой плотного тумана, меня вдруг обдавало горячечной волной гибельного озноба. Увядающий взгляд публичной девки, уже обреченной на скорую смерть; лихорадочная дрожь еле стоящего на ногах повесы, пьяного вдрызг вовсе не от вина; припадочное бормотание незадачливого карманника, захлебывающегося предсмертным безумием. Для меня, это были верные знаки, небрежно оставленные кровопийцей на своем пути, словно объедки под ресторанным столом.

Но не только в бедняцкой клоаке встречался мне ускользающий след».

***

Пестрый и шумный театральный партер. На ярко освещенной сцене в самом разгаре музыкальное представление. Актеры в нелепо громоздких костюмах то кружат, то подпрыгивают, а то разбегаются в такт причудливой музыке. Вычурная жемчужно-золотая раковина сцены словно бы тонет в беспокойном море театральной публики. Многочисленные, плохо различимые людские силуэты находятся в непрестанном гулком движении, которое иногда взрывается восторженным стуком или гневным топотом.