Страница 48 из 58
Копия письма-протеста, на которое ссылается Барановский, сохранилась в архиве Наркомторга[646]. Из письма узнаем, что заседание ученого совета архитектурной секции ЦГРМ состоялось 18 декабря. Грабарь отвечал на вопросы встревоженных коллег, но, видимо, не смог их успокоить. Членов ученого совета беспокоила келейность подготовки выставки. Отбор икон, среди которых оказались первоклассные и даже уникальные памятники, по их словам, осуществляла группа, состоявшая всего из трех лиц, хотя и «высоко-компетентных в своей области», но действовавших совершенно обособленно от музейных и научных работников, ответственных за охрану памятников искусства и старины. Очевидно, речь шла о Грабаре и Анисимове, третьим «лицом» мог быть Чириков или Силин, который по случайному трагическому совпадению умер именно в день заседания ученого совета[647]. Протестующие требовали рассмотреть вопрос о выставке на совещании музейных и научных работников, а также создать для практической работы комиссию из работников заинтересованных музеев и научно-художественных учреждений Москвы и Ленинграда. Кроме того, они требовали бесспорных гарантий того, что экспонаты возвратятся в СССР, а также проведения выставки исключительно от имени Наркомпроса без участия Госторга.
Письмо Барановского и протест членов ученого совета архитектурной секции ЦГРМ свидетельствуют о том, что раскол вышел за рамки межведомственного противостояния Наркомпроса и Наркомвнешторга, взломав ряды самой интеллигенции и выявив сторонников и противников вывоза икон за границу. По свидетельству Анисимова, к протестам против вывоза икон «присоединились и некоторые партийные, искренне не доверявшие высшим советским учреждениям и боявшиеся, что Госторг, субсидирующий (выделено мной. – Е. О.) эту выставку, вывозит иконы с целью их продажи»[648].
Письмо ученого совета архитектурной секции ЦГРМ было лично передано в руки начальнику Главнауки товарищу Лядову 20 декабря 1928 года группой, которую тот окрестил «делегацией специалистов протеста против организуемой Антиквариатом выставки икон». Спешность действий свидетельствует о том, что реставраторы считали положение критическим. Лядов тоже не стал медлить. Уже на следующий день, 21 декабря, он отправил копии письма-протеста Хинчуку в Наркомторг и своему начальнику по Наркомпросу Свидерскому[649]. Глава «Антиквариата» Гинзбург тоже был немедленно поставлен в известность. Лядов был обеспокоен, но по причине совершенно иного свойства, чем ученые-специалисты. Ему мерещился белогвардейский заговор. В сопроводительной записке Хинчуку и Свидерскому Лядов сообщал:
…при шуме, который создается специалистами, за спиной которых стоят мракобесы-верующие … и при несомненной связи этих именно специалистов с белогвардейскими эмигрантами, очень вероятна попытка сорвать эту выставку или, если это им не удастся, подготовить какой-нибудь скандал или похищение какого-нибудь ценного экспоната на самой выставке. Это тем более вероятно, что один из организаторов выставки проф. Анисимов недавно был исключен из членов Раниона за напечатание в Праге за счет чехо-словацкого правительства и с белогвардейским предисловием книги с резко выраженным антисоветским, глубоко религиозным содержанием[650].
Досталось и Грабарю, который, по мнению Лядова, «устраивал данную выставку отнюдь не под углом зрения рекламы ценных экспонатов, а исключительно для рекламы своих реставрационных работ», что вызвало возмущение части специалистов. Показательна заключительная часть этого пасквиля:
Впредь такого рода предприятия, связанные с экспортом и продажей художественных ценностей (речь идет о выставке; выделено мной. – Е. О.), необходимо организовывать без ведома и содействия явно враждебных нам спецов, которые организованно и в полном контакте с белогвардейскими эмигрантами до сих пор срывали всю работу в этом роде экспорта[651].
Записка Лядова симптоматична даже не тем, что он, работник Наркомпроса, не радел за охрану национального художественного достояния, а тем, что он искренне считал выставку русских икон торгово-экспортным предприятием.
В ответ на протест ученого совета архитектурной секции ЦГРМ вкупе с требованиями музеев предоставить письменные гарантии возвращения икон[652] Главнаука 28 декабря 1928 года создала экспертную комиссию для проверки работ по подготовке выставки[653]. Примечательно, что в комиссии не было торговцев, а только представители музеев и Наркомпроса. Под давлением возмущенной интеллигенции в последний день 1928 года Главнаука распорядилась временно остановить выдачу Госторгу икон для выставки[654].
Возможно, именно эти действия Главнауки развязали руки зависимым от нее руководителям-партийцам в музеях, и Кристи в их числе. Протест Кристи против вывоза за границу лучших икон Третьяковской галереи датирован 8 января 1929 года, а на следующий день состоялось экстренное заседание экспертной комиссии Главнауки, которая постановила немедленно вернуть в галерею одиннадцать икон из числа отобранных на выставку[655]. Комиссия запретила вывозить за границу наиболее ценные иконы и из других музеев. 9 января личный протест против методов комплектования выставки заявили действующие или бывшие руководители музеев, где находились основные иконные собрания; некоторые из них являлись членами только что созданной Главнаукой экспертной комиссии: И. С. Остроухов (Музей иконописи), Н. П. Сычев и П. И. Нерадовский (Русский музей), Н. М. Щекотов (недавний директор ГИМ) и другие музейные работники[656].
До открытия показа в Берлине оставалось всего лишь немногим более месяца[657], а выставка оказалась под угрозой срыва. Глава правительственной комиссии по вопросам антикварного экспорта Хинчук экстренно созвал совещание. Оно состоялась 10 января 1929 года, на следующий день после протеста директоров музеев и экспертной комиссии, изъявшей из состава выставки львиную долю икон. В первом же выступлении был поставлен вопрос о том, стоит ли вообще проводить выставку![658] Советских чиновников пугал не только протест интеллигенции, но и то, что выставка религиозная. На совещании преобладали торговцы – семь представителей Наркомторга плюс Гинзбург от «Антиквариата». Наркомпрос представляли Луначарский, Свидерский и Лядов от Главнауки. Были также уполномоченный по антикварному экспорту от Ленинграда Позерн и неизбежный «тов. Иванов» из ОГПУ[659].
Торговцы и просвещенцы пришли к общему мнению: выставку проводить, чтобы создать спрос на русские иконы, но придать ей научный характер – не религиозная, а выставка произведений древнерусского искусства, и, несмотря на то что ее организацией занимается торговое ведомство, считать ее наркомпросовской, о чем и объявить миру. Ничего с выставки не продавать и вообще откреститься от продаж произведений искусства из СССР, которые шли в тот момент. Все должно быть честно и легально, а то, шутка сказать, можно загубить на корню всю будущую грандиозную «торговую операцию» по реализации «наших богатых иконных фондов». Пусть выставка сначала покажет, как советское правительство заботится об историческом и художественном наследии, как закопченные церковными свечами «предметы идолопоклонства» в умелых руках советских реставраторов превратились в достояние мировой культуры, а «потом откроем целый магазин этого добра». Заметьте, эти слова – не из выступления торговца Гинзбурга, а из речи наркома просвещения Луначарского[660]. Восторжествовала идея Грабаря – чем больше научности и культурности в показе икон на выставке, тем успешнее в будущем пойдет иконный экспорт. Выставка должна была работать не на немедленный грошовый эффект, а на грандиозную долговременную перспективу. Следует подчеркнуть, что решение не продавать экспонаты было принято на заседании комиссии Хинчука 10 января, еще до открытия выставки и ее научного и просветительского успеха. Последующие события, однако, показали, что несмотря на то, что решение было принято на правительственном уровне, попытки продать иконы с выставки были предприняты.
646
РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 1013. Л. 162 и об. Сохранившийся документ – это машинописная копия, поэтому подписи отсутствуют, указаны лишь должности людей, подписавших письмо: члены ученого совета, зав. отделом памятников Кремля, сотрудники Музейного отдела МОНО.
647
Орешников писал в дневнике: «18 (5) декабря. – 12º. Утром в Музее разнеслась весть о смерти Евгения Ивановича Силина, которому на днях сделана вторичная операция; сегодня у него поднялась рвота, швы разошлись, что сделалось причиной смерти. Все его жалеют, дамы плачут, хороший был человек. Большая потеря для религиозного отдела Музея» (Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 322–323).
648
Кызласова И. Л. Александр Иванович Анисимов. С. 53.
649
В январе 1929 года Свидерский был назначен руководителем заграничной выставки икон. Вместе с Грабарем и Брягиным он присутствовал в Германии на открытии выставки. Грабарь за границей даже нашел время, чтобы написать его портрет. Заместителем Свидерского был назначен Вольтер. Распоряжение о назначении руководителей выставки см.: РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2738. Л. 34.
650
Сохранена орфография автора. РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 1013. Л. 161 и об.
651
Там же.
652
Жуков Ю. Операция «Эрмитаж». С. 171–172.
653
В комиссию входили А. А. Вольтер (ГТГ), И. С. Остроухов (Музей иконописи), П. И. Нерадовский и Н. П. Сычев (Русский музей), О. Н. Бубнова (ГИМ) и А. Курелла (зав. отделом изобразительного искусства Наркомпроса РСФСР) (Кызласова И. Л. Из истории отдела древнерусской живописи: А. И. Анисимов и О. Н. Бубнова // Труды ГИМ. Вып. 143. М., 2004. С. 254, 259). Г. И. Вздорнов пишет, что в декабре 1928 года работу ЦГРМ проверяла специальная комиссия, которая, в частности, выявила, что расчистка икон для выставки проходила в спешке и небрежности (Вздорнов Г. И. Реставрация и наука. С. 111).
654
Жуков Ю. Указ. соч. С. 172.
655
В их числе были упоминавшаяся ранее псковская икона «Избранные святые» (инв. 1), а также «Богоматерь Умиление» в старом серебряном уборе со сканными венчиками, украшенными камнями (инв. 6), и «О Тебе радуется» (инв. 12), которые в то время считались произведениями XV века; иконы XVI века (по атрибуции того времени): «Спас Вседержитель» (инв. 15), «Богоматерь Тихвинская» (инв. 19), походный трехъярусный иконостас (инв. 23), «Св. Троица» (инв. 27); а также четыре иконы строгановского письма: «Похвала Пресвятой Богородицы» (инв. 39), складень работы Василия Чирина «О Тебе радуется, с 18 праздниками» (инв. 42), «Св. София Премудрость Божия» (инв. 43), «Добрые плоды учения Свв. Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста» (инв. 48). Окончательный список икон ГТГ, поехавших на выставку, см. в прил. 11 (№ 9–21).
656
Вздорнов Г. И. Указ. соч. С. 111.
657
Открытие выставки в Берлине состоялось 18 февраля 1929 года.
658
Стенограмму заседания см.: РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2738. Л. 54–61.
659
В данном случае представителя ОГПУ действительно звали Иванов.
660
Позиция Луначарского походила на позицию Грабаря. Он был противником продажи икон во время выставки, но считал, что выставка нужна, чтобы «развить охоту» на русские иконы на Западе и затем успешно провести «торговую операцию». На том же заседании у Хинчука Луначарский, в частности, сказал: «Прав Грабарь, говоря, что самое ужасное, чтобы как-нибудь выставку не соединили вместе с продажей вещей, которые мы вывозим. Верно, этого делать нельзя, но вместе с тем мы преследуем и коммерческие цели; выставим и скажем, что этого добра, может быть похуже немного, порядочно, кто пожелает, может купить». В другом месте Луначарский сказал, что выставка «создаст предпосылку для большого спроса на наши иконы… У нас очень много икон средней руки, которые вполне могли бы пойти для продажи. Почти у каждого старовера по два-три десятка икон почти музейного характера… после такого рода выставки… все крупнейшие историки искусства будут об этом писать без того, чтобы им платили, и без того, чтобы их просили, настолько это важная и интересная тема, конечно, цены еще больше повысятся и тогда у нас будет хороший сбыт даже второстепенных и третьестепенных вещей» (РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2738. Л. 59, 60). Показательно и письмо Луначарского, написанное Лядову 13 ноября 1928 года, в момент подготовки выставки: «…икон у нас много и мы можем продавать не только заурядные иконы в довольно большом количестве, но и хорошие относительно ценные и относительно древние, конечно, не лишая себя того, что действительно имеет глубокую музейную ценность и для нас. Я говорил с Грабарем, лучшим знатоком этого дела… Теперь Антиквариат уточняет свой план выставок, предворяющих продажу» (выделено мной. – Е. О.) (ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 7. Д. 25. Л. 81 и об.).