Страница 45 из 58
Факты свидетельствуют о том, что планы Грабаря о «реализации на западных рынках наших богатых иконных фондов», которыми он манил Госторг, не были лишь словом или тактическим ходом. Именно при содействия Грабаря осенью 1928 года, то есть практически в то же время, когда он писал Гинзбургу, Госторг продал более полусотни икон шведскому банкиру Улофу Ашбергу. Реставрация и расчистка купленных икон были проведены в Москве, вероятно в реставрационных мастерских самого Грабаря[596]. По возвращении в Швецию после встречи с Грабарем Ашберг дал интервью одной из стокгольмских газет, в котором сказал, что в ближайшем будущем собирается открыть общедоступный музей в Париже на базе своей иконной коллекции. Этот музей будет также работать как информационный центр, где русские эксперты будут встречаться с кураторами западных музеев, коллекционерами и художниками[597]. Госторг с помощью Грабаря рвался на парижский антикварный рынок, а авансом Ашбергу за участие в этом предприятии было содействие в покупке икон и их реставрация в Москве[598]. На это намекал и сам Ашберг в одном из писем того времени: «Комиссия, которая дает разрешение на вывоз (произведений искусства. – Е. О.) за рубеж, колебалась, но подчинилась приказу свыше»[599].
Понимал ли Грабарь, что, способствуя созданию спроса на русские иконы на Западе в момент острейшей нужды советского руководства в валюте, затевает опасную игру? В 1928 году, когда Грабарь писал письма в Госторг и в «Антиквариат», массовый экспорт художественных ценностей был еще в самом начале, и музейщики могли всерьез не верить в возможность продажи главных художественных шедевров страны. Но пройдет всего два-три года, и Эрмитаж навсегда потеряет десятки лучших своих картин. Если бы к тому времени план Грабаря был реализован и на Западе нашлись состоятельные ценители русских икон, то продажа шедевров Древней Руси стала бы лишь вопросом цены.
Коммерческие советы Грабаря не ограничились иконами. В начале 1930 года он написал записку по вопросу общей постановки антикварного дела в СССР[600]. По сути это был крик отчаяния от проведенного в конце мая – начале июня 1929 года аукциона Лепке в Берлине, где распродавали произведения искусства из «ленинградских музеев и дворцов». Отчаяние, однако, было вызвано не фактом распродажи, а тем, как бездарно «Антиквариат» поставил дело. Грабарь предлагал конкретные меры, но не для того, чтобы прекратить, а чтобы усовершенствовать продажи, так, чтобы в следующий раз можно было бы продать и картину «мастера 16 века Лоренцо Лотто из собрания Эрмитажа», которую не удалось продать у Лепке, и избежать «неудачи с реализацией картин Гюбер Робера», случившейся на том же аукционе. Грабарь, в частности, предлагал провести «полную чистку» заграничного аппарата «Антиквариата» и привлечь «исключительно советских спецов высокой квалификации, доказавших за 12 лет революции свою преданность советской власти». А кто, как не сам Грабарь, лучше всего подходил под это определение?
Игорь Эммануилович Грабарь был одним из главных организаторов первой советской зарубежной выставки икон, и если он, представитель интеллигенции, художник и искусствовед, недавний директор Третьяковской галереи, столь горячо и явно радел за распродажу икон, то, может, и есть доля правды в утверждениях тех исследователей, которые считают, что просветительские задачи выставки, как и участие Наркомпроса в ее организации, являлись второстепенными, а то и вовсе служили лишь прикрытием, за которым скрывалась единственная и истинная цель – продавать[601]. Однако все же с этим утверждением трудно полностью согласиться. Кроме Грабаря в организации выставки участвовали и другие ведущие искусствоведы, реставраторы, исследователи древнерусского искусства. И хотя некоторые из них допускали возможность продажи икон, а то и точно знали, что такая продажа предполагается во время выставки, все же не принимать во внимание их научные интересы, профессиональную гордость за собственную работу по раскрытию и изучению памятников древнерусского искусства нельзя. Важно и то, что для искусствоведов и историков искусства, оставшихся после революции в России, эта выставка была возможностью вновь почувствовать себя частью мирового интеллектуального сообщества, воссоединиться, пусть лишь духовно, с бывшими коллегами, теперь эмигрантами, поделиться с ними и со всем миром открытием, которое состоялось в России.
В этой связи интересно поразмышлять о позиции Александра Ивановича Анисимова, одного из главных организаторов выставки. Анисимов, так же как и Грабарь, не был против продажи икон. Возможно, уже во время подготовки выставки у него были подозрения, что, несмотря на гарантии, данные музеям, часть икон не вернется из турне. К лету 1930 года (время окончания европейской и начала американской части турне) он уже твердо знал, что часть икон за границей будет предложена на продажу, более того, сам и наметил, что будет продано. Сотрудница Вологодского музея Екатерина Николаевна Федышина в письме мужу, Ивану Васильевичу Федышину, заведующему художественным отделом этого музея, так описала свой разговор с Анисимовым, который состоялся в Вологде в конце июля 1930 года:
Да, относительно заграничной выставки: Анисимов сказал, что иконы повезут в Америку, кажется в январе, сейчас их пополняют. Когда выставка объедет Америку, начнется продажа. Всего намечено к продаже около 60 икон[602]. Анисимов говорит, что из наших он отобрал (! – Е. О.) такие, каких везде тысячи: разные там «Егорьи»[603] вроде синефонного чудовища, т[ому] под[обных], двух сретенских[604], а Грабарь (! – Е. О.) с Чириковым постарались втюрить туда же «Жен мироносиц»[605] и «Омовение»[606]. Благодарите уж их. На мой вопрос: окончательно ли это, утвержден ли их список, он сказал, что дело за местными музеями. Протестуйте. «Распятие» обнорское[607] и «Владимирскую»[608] будто бы вернут. Что-то не верится. А этих жаль. Жаль и «Егорья»[609].
Забегая вперед, скажу: предчувствие, что иконы не вернутся, не обмануло Екатерину Николаевну. Хотя иконы, выданные на выставку из Вологодского музея, не были проданы, только две из них вернулись в Вологду. Остальные отдали Русскому музею и Третьяковской галерее (прил. 11)[610].
Письмо Федышиной может свидетельствовать о том, что Анисимов говорил и что делал, будучи в Вологде, но о чем он думал, что переживал, оно вряд ли может сказать. В глубоко личном письме, которое Александр Анисимов в 1929 году написал Н. М. Беляеву, искусствоведу и эмигранту, оказавшемуся после революции в Праге, он так описал свои чаяния, связанные с выставкой:
…я думал о том, что пора показать миру великое, подлинное русское искусство, приобщить его (мир) к русской душе, обогатив его душу новыми притоками человеческой благодати, и что надо дать всем вам, отрезанным от родины, но имеющим на нее равное с другими русскими право, возможность увидеть свое и погрузиться в родной источник. Ради этого я не останавливался ни перед чем и работал, работал три месяца, забросив все остальные дела[611].
596
Abel U., Moore V. Icons. P. 11.
597
Ibid. Р. 12.
598
Такого же мнения придерживается и Ю. П. Пятницкий (Указ. соч. С. 326).
599
Abel U., Moore V. Icons. Р. 11.
600
ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 15814. Л. 1. Документ не имеет даты. Датируется исходя из содержания.
601
Этого мнения придерживаются те авторы, которые пишут о провале выставки, считая, таким образом, ее коммерческие задачи первостепенными. Ю. А. Пятницкий, например, пишет, что Грабарь выступал «научным прикрытием» коммерческого предприятия, которым являлась выставка. Именно из‐за коммерческого провала выставки, по мнению Пятницкого, Грабарь вынужден был уйти из ЦГРМ (Пятницкий Ю. А. Указ. соч. С. 330, 339). Однако представляется, что причины ухода Грабаря были гораздо более серьезны – надвигавшиеся репрессии в связи с опалой Анисимова. Грабарь ушел из ЦГРМ формально добровольно в 1930 году, накануне ареста Анисимова, с которым его связывали долголетние и тесные профессиональные отношения. Не стоит забывать, что, уйдя из ЦГРМ, Грабарь получил от Наркомпроса высокую персональную пенсию.
602
В пересказе Федышиной есть неточности. В июле 1930 года иконы уже прибыли в США. Первый показ в Америке, в Бостоне, открылся 14 октября 1930 года, а не в январе 1931 года. Пополнение выставки иконами произошло после Вены для показа в Лондоне, который открылся 18 ноября 1929 года. Специально для показа в США выставка не пополнялась. В США находилось столько же икон и фресок, сколько перед этим прибыло в Лондон. Возможно, Федышина неправильно поняла Анисимова или перепутала факты. Но есть и вероятность того, что такое новое пополнение выставки для Америки хотя и не состоялось, но готовилось. Названная цифра 60 икон обращает на себя внимание. В составе выставки была всего лишь 21 икона «Антиквариата», в том числе шесть копий, значит, если сведения Федышиной верны, к продаже планировалось несколько десятков икон, принадлежавших музеям. За неделю до открытия первого показа икон в США Анисимова арестовали.
603
Федышина здесь и далее перечисляет иконы, предоставленные Вологодским музеем на заграничную выставку. Обе иконы «Св. Георгий», выданные из Вологодского музея на выставку, вернулись в СССР. В настоящее время они находятся в Русском музее (прил. 11).
604
Иконы «Снятие с креста» и «Распятие» из церкви Сретения в Вологде не были проданы. Они вернулись из турне в Ленинград досрочно в августе 1931 года и в начале сентября были приняты на хранение в Русский музей (прил. 11).
605
Икона «Жены-мироносицы», происходящая из Корнилиево-Комельского монастыря (Вологодская область), не была продана. В настоящее время она находится в Русском музее (прил. 11).
606
Икона «Омовение ног» из Корнилиево-Комельского монастыря после выставки вернулась в Вологодский музей (прил. 11). Ответ И. В. Федышина жене отражает бессильный гнев провинциальных музейных работников и обреченность провинциальных музеев: «Таких икон к[а]к „Омовение ног“ и „Жены мироносицы“ – тысячи?!!! Спрашивается, почему же они забирают у нас последнее, если у них где-то там, в Москве, что-ли, имеются тысячи? И ты сама прекрасно знаешь, что из пяти тысяч имеющихся у нас икон больше не осталось ни одного такого памятника. Да и в уездных церквах я не знаю подобных». В следующем письме его жена, однако, пояснила, что «писала не о „Мироносицах“ и „Омовении“, что их тысячи», а о «Егориях», и что Анисимов, в отличие от Чирикова и Грабаря, считал, что те две иконы редкие и продавать их не надо (Переписка И. В. Федышина. С. 111).
607
Икона находится в Третьяковской галерее (прил. 11).
608
Икона находится в Русском музее (прил. 11).
609
Переписка И. В. Федышина. С. 106. Полный список см. в прил. 11.
610
Согласно списку икон, на отправку в Берлин из Вологодского музея было выдано 13 икон. Из них только две вернулись в Вологду, семь оказались в Русском музее, три – в ГТГ. Местонахождение еще одной иконы неизвестно, но она вернулась в СССР (прил. 11). В издании «Иконы Вологды XIV–XVI веков» (С. 29; 48, сн. 94) неточно указано, что в ГРМ и ГТГ отданы только семь икон.
611
Кызласова И. Л. А. И. Анисимов. С. 53 и сн. 106 на с. 65.