Страница 26 из 58
Главной целью распродажи художественных ценностей было получить средства для индустриализации, поэтому уместно обсудить цены, установленные экспертами. Оценка серебра в окладах представляется довольно высокой в сравнении со скупочными ценами на серебро в магазинах Торгсина, который в период 1931–1935 годов продавал населению продовольствие и ширпотреб в обмен на золото, серебро, бриллианты и другие валютные ценности. В одном из архивных документов рассказана история о том, как в октябре 1933 года неизвестный гражданин принес в Торгсин ризу с иконы весом около 3,5 кг. Торгсин не имел права принимать церковные ценности, так как они были национализированы и, значит, уже принадлежали государству, однако в этом случае Торгсин взял серебро, вызвав негодование местного отделения ОГПУ[324]. Гражданин получил 48 руб. 47 коп., то есть около 1,4 копейки за грамм серебра[325]. Мировые цены на серебро также были ниже цен, установленных на церковное серебро экспертами общемосковской комиссии. По котировке Нью-Йоркской биржи в октябре 1932 года стоимость килограмма чистого серебра в рублевом эквиваленте составляла 18 руб. 66 коп., то есть меньше двух копеек за грамм чистоты. В последующие годы мировые цены на серебро быстро росли, но не достигли уровня цен экспертов общемосковской комиссии. Так, по котировкам Лондона на 24 ноября 1934 года килограмм серебра в рублевом эквиваленте стоил около 20 руб. 50 коп., то есть около 2 копеек за грамм чистоты[326]. Хотя между оценкой окладов московскими экспертами, сделанной в 1928 году, и скупочными ценами Торгсина и ценами мирового рынка 1932–1934 годов около 4–5 лет, их разрыв следует признать существенным.
В начале ХХ века в условиях начавшегося ажиотажного спроса в России на произведения древнерусского искусства «расхожий» иконный товар стоил копейки или десятки рублей, хорошая икона – сотни, а уникальная – тысячи[327]. Цены в 250, 150, 100 и даже 50 руб., установленные московскими экспертами на иконы, отобранные на продажу из Третьяковской галереи, могут показаться низкими, хотя в компетентности комиссии не приходится сомневаться. В первую очередь это свидетельствует о том, что выбранные на продажу иконы не были шедеврами древнерусской живописи. Однако низкие цены сами по себе не являются доказательством того, что выбранные иконы были бросовым товаром или фальшивками. Анализу цен, которые устанавливали на иконы музейные эксперты и работники «Антиквариата», посвящена специальная глава этой книги[328]. В данный момент, забегая вперед, следует сказать, что после революции в условиях отсутствия серьезного спроса на иконы как на внутреннем, так и на внешнем рынке советским экспертам и продавцам приходилось соизмерять желаемое с возможным. Цены, установленные на иконы Третьяковской галереи в 1928 году, соответствовали ценам того времени на добротный иконный «товар»[329].
Однако вернемся в Третьяковскую галерею. После того как общемосковская комиссия экспертов приняла решение, обреченные на продажу художественные ценности следовало выдать торговцам. В начале 1928 года это был Госторг, но вскоре, летом, была создана специализированная контора по скупке и реализации антикварных вещей «Антиквариат»[330]. Процедура расставания была проста: приходил человек с удостоверением «Антиквариата», подписывал акт выдачи[331] и забирал вещи. Об их последующей судьбе галерея, как правило, не знала. Часто товар, отобранный для «Антиквариата», забирал член общемосковской экспертной комиссии Власов, который в одном лице представлял и искусствоведов, и купцов. Выдача ценностей «Антиквариату», однако, могла затянуться на месяцы, а то и на годы. Так, гобелены, отобранные из галереи на продажу в марте и оцененные общемосковской комиссией в апреле, были выданы в «Антиквариат» лишь пять месяцев спустя, 9 октября 1928 года[332]. Иконы из собрания Остроухова «Сретение», «Покров» и «Воскресение», отобранные весной 1928 года, были отданы на продажу в 1931 году. А из отобранных в 1928 году бывших госфондовских икон «Антиквариат» получил лишь две, иконы «Архангел Михаил» и «Архангел Гавриил», да и то лишь в 1936 году, то есть почти через восемь лет после заседания общемосковской комиссии экспертов. Похоже, за эти годы о решении московских экспертов уже забыли, так как выдали как раз те госфондовские иконы, которые комиссия постановила оставить в галерее, а оставили те, которые были утверждены экспертами комиссии на продажу[333] (прил. 2).
1928 год подошел к концу. Казалось, древнерусское собрание Третьяковской галереи не сильно пострадало. На продажу были утверждены четыре бывшие госфондовские и три остроуховские иконы, оцененные в общей сложности в 750 руб. Не следует, однако, забывать, что в отличие от Исторического музея, который революция превратила в основное хранилище национализированных иконных ценностей, собрание ГТГ в 1928 году, по оценкам исследователей, не превышало полторы сотни икон, так что потеря и десятка икон в то время для галереи была бы ощутима.
Однако даже те немногие иконы, которые в 1928 году были отобраны на продажу из ГТГ, пока оставались в галерее, передача их в «Антиквариат» затягивалась. Тем не менее иконные запасы торговой конторы значительно выросли за 1928 год. С 1 марта 1928 года – время начала изъятий из музеев – до 1 февраля 1929 года по Москве «Антиквариат» принял икон на сумму более 130 тыс. руб.[334] Речь идет о сотнях икон. Кто был основным поставщиком икон в «Антиквариат» в этот период? По словам сотрудницы Исторического музея Ольги Бубновой, в 1928 году из ГИМ на продажу было отобрано более тысячи икон, которые оценили в несколько десятков тысяч рублей. Может, Исторический музей был основным поставщиком «Антиквариата» в начальный период иконного экспорта?
Глава 2. Тем временем в историческом музее
Торговый ажиотаж вокруг икон в Историческом музее, как и в Третьяковской галерее, начался с январского 1928 года постановления СНК «О мерах к усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства». Как и в Третьяковке, в феврале в ГИМ прибыла противоречивая инструкция Главнауки, которая, с одной стороны, требовала отбирать на продажу наиболее ценное, но с другой – разрешала не трогать основные коллекции. Как и в Третьяковской галерее, благодаря чрезвычайно широкому толкованию понятие «основная коллекция» покрывало практически все художественное достояние, которое поступило в Исторический музей до и после революции, но это не уберегло музей от потерь. Тогда же, как и в случае с Третьяковской галереей, из Главнауки последовал запрет самостоятельно продавать ненужное музейное имущество через московские аукционы, что широко практиковалось в 1920‐е годы[335].
Ответственным за осмотр и отбор произведений искусства в Историческом музее был назначен некто Гриневич. Видимо, речь идет о Константине Эдуардовиче Гриневиче, археологе и историке Античности. В своей области он был хорошо известен благодаря раскопкам в Ольвии, Херсонесе и на Боспоре, которые Гриневич активно вел до революции и в 1920‐е годы. Гриневич не был специалистом по древнерусскому искусству, но он был образованным человеком[336]. Гриневич переехал в Москву из Крыма только в 1927 году и был в столице человеком новым. Во время описываемых событий он работал заместителем заведующего Музейным отделом Наркомпроса РСФСР. Если предположение о том, что речь идет о Константине Эдуардовиче Гриневиче, верно, то этот факт требует осмысления. В отличие от Третьяковской галереи, где ответственным за отбор художественных произведений на продажу был назначен сотрудник самой галереи, Лехт, в Исторический музей выполнять эту работу послали варяга. Как и многие другие специалисты, участвовавшие в сталинских распродажах художественных ценностей, Гриневич был репрессирован, арестован в 1932 году, но избежал трагической участи Анисимова, Ангарского и Позерна. После освобождения в 1939 году он оставался на спецпоселении в Томске. К счастью, там он смог заниматься любимым делом, поменялась лишь география: вместо Причерноморья Гриневич теперь проводил раскопки в Сибири.
324
Осокина Е. Золото для индустриализации: Торгсин. С. 120.
325
Торгсин начал скупать у населения серебро в декабре 1932 года и первоначально платил собственникам 1,5 коп. за грамм чистоты (Осокина Е. Указ. соч. С. 118–127).
326
Осокина Е. Указ. соч. С. 125.
327
Стоимость икон, которые до революции Исторический музей купил на торгу или у частных лиц, колебалась от 50 копеек до нескольких сотен рублей (Хотеенкова И. А. К истории отдела древнерусской живописи Государственного Исторического музея. С. 405).
328
См. гл. «Фальшивки за копейки?».
329
Для сравнения приведу данные о зарплате в стране. В среднем по 17 отраслям промышленности месячная зарплата составляла около 71 руб., при разбросе около 100 руб. в отраслях машиностроения и 42 руб. в льнообработке (Ильюхов А. Как платили большевики: Политика советской власти в сфере оплаты труда в 1917–1941 гг. М., 2010. С. 408). В начале 1930‐х годов месячная зарплата учителей начальной и средней школы составляла от 100 до 130 руб., средний и младший медперсонал получал 40–50 руб. в месяц (Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М., 2008. С. 174). Таким образом, цены, установленные комиссией на иконы ГТГ, превышали среднемесячную зарплату в СССР того времени.
330
В современной литературе бытует неверное утверждение, что «Антиквариат» появился в 1925 году. Трудно сказать, кто первым сделал эту ошибку. На деле вплоть до конца лета 1928 года организации с названием «Антиквариат» не было. Художественным экспортом занималась Государственная импортно-экспортная контора Госторга РСФСР. Произведения искусства были лишь одной, причем незначительной из экспортных статей Госторга, тогда как основную массу операций составлял экспорт сырья. Рождение «Антиквариата» напрямую связано с началом форсированной индустриализации. Вначале «Антиквариат» располагался по адресу Первомайская, 51; затем на Тверской, 26 (ОР ГТГ. Ф. 8. IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 29).
331
Акт выдачи составлялся в трех экземплярах. Один из них оставался в музее, второй следовало отправить в Главнауку, третий – в торговую контору.
332
ОР ГТГ. Ф. 8. IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 30. Примерно в это же время в ГИМ также были отобраны гобелены на продажу. Они оказались затем на аукционе Лепке в Берлине, который проходил 6–7 ноября 1928 года. Однако гобеленов из ГТГ на этом аукционе не было. Kunstwerke aus den Beständen Leningrader Museen und Schlösser (Band 1): Eremitage, Palais Michailoff, Gatschina u. a.; [Versteigerung: 6. Nov. u. 7. Nov. 1928] (Katalog Nr. 2000). Berlin: Rudolph Lepke’s Kunst-Auctions-Haus, 1928.
333
История этих икон опровергает теорию Тетерятникова о том, что «Грабарь очищал музеи от фальшивок». В данном случае некоторые из тех икон, что были назначены к продаже, остались в ГТГ, а некоторые из тех, что комиссия постановила оставить в галерее, были проданы.
334
См.: Сведения о движении товаров собственных, комиссионных и долевых по Московскому, Ленинградскому отделениям Главной конторы «Антиквариат». Российский государственный архив экономики (далее РГАЭ). Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2739. Л. 152 об.
335
В 1920‐е годы Исторический музей с санкции Наркомпроса продавал в основном картины, скопившиеся в его запасниках, через аукционный зал при Постоянной промышленно-показательной выставке ВСНХ, а также аукционный зал «Прага» у Арбатских ворот. Аукционер получал 10 % с продаж, остальное шло на нужды музея. (Документы об аукционных распродажах находятся в Научно-ведомственном архиве ГИМ, далее НВА ГИМ.) Аукционная деятельность не обошлась без скандала. В 1926 году в московском губсуде под председательством Эрлиха слушалось дело работников Исторического музея во главе с его бывшим директором Щекотовым и действующим директором Машковцевым, которые обвинялись в том, что по причине их халатности часть «значительных в художественном отношении картин, подлежавших направлению в музеи» была продана с аукциона за бесценок. По тому же делу проходили работники Главнауки, аукционных залов и антикварных магазинов, которым инкриминировались дача и получение взяток. См. газетную вырезку «Суд. Процесс работников Исторического музея» в: ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 70. Д. 50. 27 об.
336
К. Э. Гриневич (1891–1970) – археолог-антиковед, историк искусства, музеевед; профессор (1926); доктор исторических наук (1944). Родился в Вологде в семье служащего. Учился на историко-филологическом факультете Харьковского университета (1910–1915). С 1914 года участвовал в археологических экспедициях в Ольвии, в Херсонесе, на Боспоре. В Петроградском университете занимался под руководством С. А. Жебелева, М. И. Ростовцева, Б. В. Фармаковского, с 1918 года доцент университета. Директор Керченского (1919–1921) и Херсонесского (1924–1927) музеев. С 1920‐х годов начал самостоятельные археологические исследования на Керченском полуострове и на Тамани. В 1927 году переехал в Москву. Зам. зав. музейным отделом Наркомпроса РСФСР, зав. отделом скульптуры Музея изобразительных искусств, доцент МГУ, действительный член Института археологии РАНИОН (1928). В 1932 году арестован, сослан в Томск, с 1939 года – спецпереселенец. Зав. кафедрой древней истории Томского университета (1940–1948). Проводил археологические исследования в Сибири. В 1948 году уволен во время кампании по борьбе с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. В 1948 году переехал в Нальчик, профессор Кабардинского пединститута (1948–1953), провел археологические исследования Кабарды. По состоянию здоровья переехал в Нежин, а в 1953 году – в Харьков, профессор (1953–1970), зав. кафедрой (1953–1966) древней истории и археологии Харьковского университета. В 1956–1960 годах проводил раскопки в Ольвии. См.: Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 619–620.