Страница 12 из 29
В 1876 году штаб-квартира теософского общества переезжает в Адьяр, в Индию, где Блаватская участвует в различных религиозных мероприятиях, изучает древние религии, пишет множество статей и книг. Ведущими фигурами теософского движения в России становятся две женщины: А. А. Каменская и А. М. Писарева. В своей работе “Миссия Блаватской” (1911 г.) А. Каменская дает теософский взгляд на эпоху: “Мы живем в совершенно уникальное время, когда терпят крах авторитеты прошлых столетий, когда происходит переоценка всех ценностей и идеалов. И когда ветер новой могущественной жизни сметает кажущийся хаос и разрушение… Человечество переживает кризис, находясь на пороге крайне важных откровений. Рациональная культура, достигшая на Западе предела своего развития, не может уже больше удовлетворить человека и должна уступить место новой и более высокой культуре. Этот кризис, нашедший свое отражение в социологии, психологии и литературе, не что иное как ясное выражение перехода от индивидуализма к всечеловеческому бытию… Кризис отображает великое космическое событие…”[92]
Главная теософская доктрина, а именно доктрина эзотерической традиции, или скрытого знания, сохраняемого институтами посвященных и передаваемого от учителя к ученику, была чрезвычайно популярна в художественных и интеллектуальных кругах, и оказала влияние как на художественное, так и на философское мышление времени.
Подобно многим своим современникам, П. Д. Успенский описывал это время как “мучительный период висения в воздухе между временным и вечным”. “Этот поворот к вечному, – писал Успенский, – совершается в русском обществе с большой болью. Отрываясь от временного, люди долго не могут найти вечного”, – и он определял эту ситуацию как пребывание “у последней черты”[93]. Персональный поворот Успенского “к вечному” (метапсихологическому и метасоциологическому) не только определил его собственную версию метафизической модели, но и привел его к радикальной интерпретации ее через сознательный “отрыв от временного”: “Нас мало занимает, как люди живут, как и что они чувствуют, сталкиваясь с жизнью и друг другом. Но нас очень интересует, что они чувствуют и думают, сталкиваясь с целым рядом проблем. И все литературные произведения, в которых не чувствуется этот подход, нам скучны и неинтересны, как что-то знакомое, прочитанное и надоевшее. Наше время – это время внутренних исканий. Внешняя жизнь… интересна только тем, что она в действительности не существует… В русском обществе и в русской литературе замечается поворот от временного к вечному”[94].
В своей разработке новой метафизической модели Успенский использовал опыт метафизического противостояния своих предшественников – как теософов, так и философов, причастных к “новому религиозному сознанию” – прогрессистской модели. Одновременно он уделял серьезное внимание критике прогрессистской модели, воплощавшей главные инерционные тенденции времени.
“Что такое материя?”
В борьбе против прогрессистской модели Успенский сначала предпринимает атаку на ее философское обоснование, материализм. “Что такое материя?” – спрашивает он в книге Tertium Organum и дает следующий ответ: “С одной точки зрения, это логическое понятие, иначе говоря, форма мышления. Никто никогда не видел материю и никогда не увидит – можно только думать о ней. С другой точки зрения, это иллюзия, принимаемая за реальность. Вернее даже, это неправильно воспринимаемая форма того, что существует в реальности. Материя – это срез чего-то; несуществующий, воображаемый срез. Но то, чего материя является срезом, существует”[95].
Обвиняя материализм в том, что он имеет дело с иллюзорной реальностью, Успенский винил его сторонников в умственной лени. Здесь мы узнаем соловьевское недоверие к эмпирическому опыту, не являющему основанием для познания истинной действительности. Для Успенского, как и для Вл. Соловьева, материализм был “неполноценным мышлением о предметах, основывающимся только на их внешних признаках”. Он называл материализм “предрассудком позитивизма” и осуждал его за “интеллектуальное бессилие и боязнь трудных задач”. Свое отречение от материализма он связывал с защитой человеческого достоинства. Он заявлял: “Человек не может быть животным, и поэтому он не может быть стойким и строгим материалистом”[96].
Критика Успенским материализма строилась на представлении о широкой реальности, включавшей в свой опыт мир видимого и невидимого, познанного и непознанного, области, доступные человеческому знанию и закрытые для эмпирического опыта. Он утверждал, что наука находится на пороге “широкого познания мира” и что математика “стоит перед лицом вечности и абсолюта”[97]. Он ставил перед собой двойную задачу: нахождения новых законов познания и создания “новой модели вселенной”. Как он объяснял, эта цель может быть достигнута только путем преодоления материалистической веры в объективную реальности мира. Вполне в контексте развития русской религиозно-философской мысли начала XX века Успенский ставит перед наукой задачу познать вселенную как “сверхсознание”.
Успенский формулирует для науки биокосмическую задачу, видя вселенную как разумное существо, обладающее сознанием, превышающим человеческое сознание. В этом прослеживается как безусловное влияние теософской традиции с ее детально разработанной концепцией ментальной сферы, или “сферы сознания, работающей как мысль”, так и концепции ноосферы, или ментального пояса, русского биокосмиста Вернадского. В волевой и энтузиастически целенаправленной концепции Успенского можно увидеть и точки соприкосновения с идеями другого русского биокосмиста, Николая Федорова, автора “религиозно-магического проекта” возвращения человеку потерянной им власти над материей вообще, над телом и над космосом в частности и – поисков “биотехники” воскрешения предков. Успенскому была близка и федоровская “психократия”, и его интерпретация чуда как сочетания “знания и общего труда”. “Земля станет первой звездой на небе, движимой не слепою силою падения, а разумом, восстанавливающим и предупреждающим падение и смерть”, – писал Федоров в “Философии общего дела”.
Опровержение позитивизма
Следующим шагом Успенского была его атака на “позитивистский метод”, выступление против “научного позитивизма” и “позитивизма” в целом, воспринимавшегося его адептами как последнее слово человеческого познания. Вспомним концепцию Сен-Симона о трех последовательных фазах эволюционного развития человеческого познания: теологической, метафизической и позитивной. Отвечая на эти претензии господствующего модуса мышления, Успенский выступил с критикой позитивистского мировоззрения. Он писал в Tertium Organum: “Мы чересчур привыкли к “положительным” методам и не замечаем, что часто они приходят к абсурдам и совершенно не ведут к цели. Трудность состоит в том, что для объяснения смысла явлений позитивизм не годится. Природа для него закрытая книга, которую он изучает по внешности”[98].
Позитивизм для Успенского – это философия, которая признает только существование “очевидной” стороны жизни и отрицает “скрытую” ее сторону. Поэтому позитивизм – это “изучение только феноменальной стороны жизни”. Критика Успенским позитивизма состоит не в отрицании его, а в ограничении области его применения: “он имеет свою определенную сферу действия”. Согласно Успенскому, позитивизм хорош в смысле изучения “действия природы”, где “положительные методы идут очень далеко, как это демонстрируют все бесчисленные успехи современной техники”. Однако, когда позитивизм делает попытки выйти за пределы определенных условий (пространства, времени, причинности), он “заходит не в свою сферу”[99].
92
Блаватская Е. П., Alba, Boston, 1966. С. 79.
93
Успенский П. Д. О внутреннем круге. СПб., 1913 г.
94
Ibid.
95
Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 214.
96
Ibid. P. 215.
97
Ibid. P. 215.
98
Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 129.
99
Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 129.