Страница 28 из 78
Умолкла. Тишина повисла в комнате.
Только оба дышат громко, напряженно, тяжело, словно кислорода нет в помещении, выгорел.
Выдавила это из себя, выплеснула, как помои. Сжалась вся в объятиях Саши. Дрожь бьет обоих. Только Катерину от боли прошлой, от гадливости этих воспоминаний. А Сашу яростная, злая, бешеная — она на вкус пекучий, горький накал его гнева и жажду расправы ощутила вдруг.
Но он ее нежно держит. Крепко, да. Однако так сильно, что стоять не нужно, на нем повиснуть можно. Такая опора, которой все эти годы настолько не хватало Кате.
Ладонью накрыл ее затылок, прижал к своему плечу. Поглаживает, как успокаивает.
А сам все тяжелее дышит. И трясет его сильнее, она же ощущает!
Выдохнул вдруг.
Аккуратно и очень бережно отстранился, мазнув как-то губами ей по лбу. Усадил Катю на диван обратно. И вдруг отошел, сжал кулаки так, что суставы захрустели. И стали видны вздувшиеся от ярости вены на висках. Губы у Ольшевского побелели от того, с каким бешенством зубы стиснул.
— Б****! Су*** ***! Урою, — тихо процедил сквозь зубы, вдруг впечатав кулак в стену с размаху.
Так, что Катя вздрогнула, окатило ее волной какой-то первобытной его злости, ее… не страха даже, трепета перед такой мощью и неистовостью из-за нее… За нее… Никто так не заступался и не бушевал никогда из-за Кати. Только Саша.
Звонкая пустота в голове. А в груди что-то невероятное, невыразимое!
Ольшевский тем временем уперся двумя кулаками в стену, перенес свой вес, медленно раскачиваясь, словно пытался этот гнев под контроль взять, как-то утихомирить, подчинить.
— Не бойся, котена, — хрипло попросил, обернувшись к ней через плечо. Уловил то, что с ней творится? — Меня не бойся, пожалуйста. Знаешь же, никогда тебя не обижу, — почти тревожно, искренне, будто считал, что она на свой счет может эту ярость списать.
И ей было страшно. Да. Не головой, телом, еще не забывшим, как оказалось, каково это — стонать и сгибаться под жестокими ударами подобных сильных рук. Мышцы застыли, свело от какой-то необъяснимой боязни.
— Малышка! — с болью выдохнул он, словно ощущая это все и виня себя в ее страхах. Но и понимая, что не справляется пока, не мог погасить гнев. Не подходил, так и стоял у стены.
Катя же…
Она смотрела на Сашу. И знала умом, сердцем — этот мужчина ее не обидит. Никогда. Даже ценой своего интереса или боли.
Доверяла ему? Да!
Потому медленно поднялась с дивана, заставляя двигаться задеревеневшее тело, и сама подошла к нему. Может, и немного неуверенно, но опустила руки на плечи Саше, прижалась лицом к его спине, губами касаясь вздувшихся мышц и вен на шее.
— Я знаю, что ты меня не обидишь, Саша. Знаю! Я тебе доверяю так, как никому больше в мире, честно! — искренне, пусть и тихо, но от всего сердца призналась.
И продолжала обнимать Ольшевского, несмотря на все те темные эмоции, которые, ощущала, бурлили у него под тонкой и хрупкой коркой самоконтроля.
Александр снова резко выдохнул, явно пытаясь сбросить напряжение, обнулить все. Развернулся, обхватил ее руками, не позволив коснуться чуть сбитых костяшек из-за той его вспышки ярости на ее бывшего.
— Котена, я за тебя любого на куски порву! Просто знай это. И защищу от всего, слово даю! — прижался к ее виску с дикой силой, даже немного саднить начало.
А голос такой, что Катя вновь задрожала! Только теперь от неосознанной еще, необдуманной и проанализированной, но сбивающей с ног глубины клятвы и эмоций, звучащих в мужском голосе.
Объема чувств, откликнувшихся на эту клятву в ней самой, в какой-то темной глубине, которую никогда ранее в себе не ощущала. Разве что самой худшей ночью, когда кажется, что никакой надежды нет, а все ради чего-то борешься.
Ради вот этой минуты и нынешнего мгновения в его руках, как сейчас Кате показалось…
Ярость взрывала мозг, расплескиваясь в глазах багровыми и синими пятнами.
В голове что-то стучало, словно металлическое тиканье метронома, мля!
Он не помнил в себе такого бешенства ни разу в жизни. И мышцы натуральным образом ломило и рвало от дикого, неистового желания воздать этому мудаку за всю боль Катюши…
А еще… непривычная и совершенно новая волна ненависти. К себе…
Да, он сейчас был в бешенстве и злился на ее мать, которая в попытке свою жизнь переписать наново, открестившись от прошлого и того мира, в котором Санек жил, дочь задвинула в самый дальний угол. Подтолкнула вот к такому… Как можно не видеть, что твою дочь бьют?! Как не заметить ее боли и страха? Или она Катерину совсем не навещала? Не звонила, не встречалась? Бл***! Да что это за мать? Когда Елена такой стать успела? Ведь нормальной была, хоть и отпечаталась на ней смерть мужа, конечно. Но чтоб вот так…
Греб**ная жизнь!
Но, кроме злости на мать Катерины, Саша вдруг понял, что себя начинает ненавидеть. Злиться по-тихому, но с таким неистовством, что в голове теперь и стучит. Почему позволил Елене себя из жизни Катерины исключить? Ведь, не отойди он так далеко, точно понял бы и заметил!..
Дурное дело злиться на то, что изменить не в силах. Прошлого не переиграть. Да и следил бы он очень уж пристально? Тоже не факт. Ведь Александр понимал, что тогда его чувства и отношение к Катерине было иным, проще, легче. Покровительственно-дружеским, как она и спрашивала. Зацепился бы он за что-то в ее поведении? Или, может, она и замуж за такого урода не вышла бы, останься у них хоть какая-то связь? Хоть болтовня по телефону! Ведь из всего, что он услышал, было кристально ясно: ей тогда просто катастрофически не хватало знакомого человека, которому Катя доверяла бы, и у которого могла бы ответы получить на вопросы, какие у каждого в таком возрасте появляются… Елена с такой ролью ни х*ра не справилась!
Сумел бы он?
Ответа у Ольшевского не было, да и где тот искать? Прошлого не изменить и не переиграть. И не угадать, не спасло ли Катерину такое отстранение матери от мира отца и самого Ольшевского, от куда худшей участи. С ним за эти годы много всего бывало. И некоторые моменты вспоминать не хотелось совсем. Паскудного и поганого с лихвой хватил, полным горлом. Не отбилось бы это все на Кате, если бы продолжал ее в ближнем круге держать?
Могло…
Но здравые и логичные мысли не приносили облегчения от этой ярости. Разве то, что ее держал в своих руках, а Катя даже улыбаться пыталась. Ну и четкое знание, что, несмотря на все ее слова, он отомстит. За все.
— Саша?.. — будто почувствовав эту его решимость, она чуть нахмурилась и попыталась что-то спросить.
Ольшевский сейчас не связал бы и двух слов в разговоре без мата. Рык рвался из горла. Звериный какой-то, вообще нечеловеческий. А ее пугать снова не хотелось.
Притянул к себе, и вжался ртом в ее губы, ворвался языком в рот.
Вовсе не так, как утром. Ни х*ра не страстным поцелуем! Каким-то запечатывающим, определяющим, властным и жадным, но и жаждущим защитить, успокоить…
Когда его так накрыло?! В какой момент так впаяло в эту девчонку, что готов брюхо себе вспороть, ребра сломать руками и вытащить, вывернуть все наизнанку, что ни попросит?! Ради нее кислоту бы выпил, вдруг четко понял. И не поморщился бы, чтобы котену не расстроить…
Обнял Катю сильнее, обхватив рукой плечи, шею; в волосы пятерней, сгреб в кулак. Но мягко и нежно, чтоб без боли, продолжая целовать. А Катя замерла вся и прильнула к нему. Глаза открыты, в упор смотрит на него, отвечая на поцелуй с такой же жадностью. И в этом серо-зеленом взгляде так много всего, от чего Саньку и жарко до одури, и как морозом по коже.
Глубоко… Мощно… Как вбивает ее в его кости, на грани зазубринами, насечками ее вживляет в себя этим поцелуем. А Катя не сопротивляется.
Глава 11
ГЛАВА 11
— Что, кошмарить других легче, чем самой расхлебывать?
Александр с холодной брезгливостью наблюдал за смесью злобы, страха и даже ненависти, похоже, которую очень ярко демонстрировало лицо стоящей перед ним женщины.