Страница 58 из 90
За жизнь свою бесконечную Агасфер постиг множество наук и ремёсел, познал немало истин, и видывал столько и был свидетелем (а может, и участником) стольких событий, был знаком со столькими великими людьми, влияющими на судьбы всего человечества, сколько не видывал и со сколькими не был знаком, по понятным причинам, ни один смертный, и потому собеседник он всегда преинтересный, причём в равной мере интересный и академическому учёному, и художнику, и лекарю, и ремесленнику, и строителю, и священнику, и историку — любому человеку. В общении Вечный жид очень прост, держится скромно, взор его смирен; когда при нём упоминают Господа, истово крестится, но если имя Господа упоминают всуе, Агасфер сердится и может сделать выговор. Если его не расспрашивают, он много не говорит; но если заговаривает, то людей интересующихся просто-таки потрясает знаниями. Было не раз, что учёные-историки пытались выявить в нём хитрого шарлатана, только выдававшего себя за современника и почти ровесника Христа, и задавали ему каверзные вопросы. На эти вопросы о разных временах, событиях и известных исторических личностях Агасфер давал учёным такие исчерпывающие ответы, посвящал их в такие никому не известные, но явно правдивые подробности, что восхищенные вопрошающие, оставив сомнения, быстро поднимали руки и спешили всё рассказанное им себе в дневники и в хроники записать. Так, благодаря Агасферу, люди узнали и немало бесценных деталей из жизни, учения и крестной смерти Иисуса Христа... Но всегда, когда Вечный жид заговаривает о Спасителе, он начинает плакать — он раскаивается. Однако раскаяние его не есть путь к достижению прощения, его раскаяние по воле Христа оказывается... частью наказания. Впрочем, эти тонкости мало кто понимает и даже мало кто в них вникает. Обычно Агасферу просто сочувствуют. Или втайне завидуют, — но то, согласимся, не от большого ума...
Ещё замечательный штрих к портрету Агасфера: ему хорошо известны не только все основные языки, но и диалекты их, и местные говоры — во всех тонкостях. Не секрет, что даже жители двух соседних деревень могут говорить по-разному, и знаток сразу скажет: этот человек из этой деревни, а тот — из той. Что уж говорить об отличиях в языке жителей далеко отстоящих друг от друга местностей!.. Так вот Агасфер с каждым говорит на его языке, как будто в его местности родился и всю жизнь там прожил; и с этим крестьянином из этой деревни говорит он на этом языке, а с тем мужиком из той деревни — на том языке. И очень располагает этим к себе собеседников, ибо лестно каждому, что его говор известен во всех особенностях этому совершенно незнакомому человеку.
В конце сей главки мы хотим заметить, что не только Агасфер живёт вечно. Есть и другие. Счастливчики они или нет — о том судить трудно, не побывав в их шкуре. Можем назвать здесь, к примеру, врача и философа, колдуна и чернокнижника Аполлония Тианского. Бессмертием своим он обязан не проклятию Божьему, а собственному гению, позволившему ему вызнать у самого бога Асклепия многие секреты медицины, а также добыть философский камень и эликсир бессмертия. Жив ли он ныне, мы в точности не знаем, но в XVII—XVIII столетиях иллюминаты[70] уверяли, что Аполлоний был ещё жив и жить он будет до скончания мира.
Ничего не страшись, если Бог зрит тебе в сердце
Пока человек, назвавшийся Агасфером, рассказывал крестьянам байки о Христе, многоопытная, мудрая Сара недоверчиво, а в иные минуты и с злой насмешливостью поджимала свои полные яркие губы, вызывающе громко вздыхала и с укоризной качала головой. Забрав у мужа котелок, она чистила его бока песком и громко им о корытце постукивала. На супруга своего Иосию поглядывала она не без сожаления и некоего материнского покровительства (и снисхождения же!): вот ведь какой он пустой мечтатель! вот ведь, подобно этим тёмным мужикам, убогим простакам, склонен верить ловкому проходимцу, уж и уши развесил и всё норовит поближе к говорящему стать и уловить в общем шуме суть разговора... А тот всё врёт!., врёт!..
Сара фыркнула:
— Напрасно ты прислушиваешься к ихней болтовне, муж! Никакой он не Агасфер, а один из отъявленных еврейских мошенников — обманщиков и морочил, достойных крепкой нахлобучки, — коих сотни и тысячи бродят ныне по всей полунищей Европе и дурят головы честным людям.
— Но никакого имущества, заметь, — многозначительно бросил наблюдательный и сметливый Иосия. — Прояви к человеку доброе участие, Сара. Не поскупись и на вежливое слово. На всякий случай... Мой тебе совет!
Недовольно молвила себе под нос многоопытная женщина:
— Доброе участие — это для священников. Вежливое слово — для господ. А мне надо думать о том, чем детей накормить и во что их одеть.
— Он тебе дал золотой. И накормишь, и оденешь...
— Золотой-то, золотой, — язвительно улыбнулась Сара. — Да какой-то он не настоящий. Я таких никогда не видывала.
Иосия ей не ответил, ибо внимание его было приковано к тому, что говорил человек, назвавшийся Агасфером.
А бранчливая бабёнка Сара ещё долго не могла угомониться:
— Что за трепливый этот старик! Или не старик... Кто его ведает! Так и заливается — ну чисто безглазый соловей!..[71] Продувной плут. Его бы попотчевать лозою! Вот правда!..
Сценка эта, милая сельская картинка, полная романтизма, достойна была кисти какого-нибудь из искусных, затейливых фламандских художников: в тёплом, мерцающем мягко и уютно красновато-медном свете очага повествующий о событиях тысячелетней давности Агасфер, из деяний седой древности выводящий нравоучения — для тех, кто нравоучения ценит и ищет, вокруг — внимающие ему простолюдины; чуть в отдалении — хозяин корчмы, вытирающий руки о засаленный фартук и склонившийся ухом к компании за столом; и сварливая, раздражённая корчмарка с чёрным котелком в толстых красных руках, поглядывающая на всех грозным, придирчивым оком. Хозяин корчмы сомневается в истинности слов Агасфера, но что-то себе имеет в виду, корчмарка чуть не в открытую насмехается над Вечным жидом, а крестьяне, добродушные дети своего времени и своей земли, поверили ему сразу и слушают жадно — ни слова из сказанного не пропускают. Право, чудная получилась бы картинка!..
Вдруг пропел петух и громко «захлопал крыльями». Никто и не заметил, как вошёл в корчму Певень, как он шапку снял и взъерошил пятерней свой петушиный «гребень». Потянулись прочь боязливые — может, те, кто чувствовал, что совесть нечиста, кто опасался, что могут призвать к строгому ответу и вот тут, у очага, отсечь ухо, или нос, или располосовать, обезобразить за проделки щёки. Но многие — из тех, что уж, кажется, поняли Тура и уверились: честному человеку он не причинит зла, — остались; хотя и попритихли, попрятали от греха подальше глаза.
Славный Тур, неспешный и молчаливый, со степенностью, придающей значительности каждому его движению, занял место за столом в углу, какое обычно занимал, чтобы не быть на виду, несколько в отдалении от гуляющей, шумной дружины его. С ним был, как тень, мрачный человек в маске волка.
Агасфер, сидя у очага и глядя на огонь, кивал каким-то своим мыслям; он будто продолжал только что прерванный разговор, не заметив, что слушатели вдруг без видимой причины оставили его. Кто глядел на него сейчас, мог подумать, что сидит у очага блаженный; а другой, повидавший на своём веку, хватанувший лиха и коснувшийся чудес, мог иное подумать: смотрит в огонь мудрец из мудрецов и говорит сам с собой, ибо во Вселенной этой, кроме Господа, ему говорить не с кем — так глубоки, а может, высоки и проникновенны его мысли, что не выразить их никакими словесами.
Иосия, стараясь угодить новым гостям, кликнул музыкантов. Бубен сразу застучал, и все увидели, какое у мальчишки, у юного бубенщика, румяное лицо. Справившись с одышкой, раздув большой мех, загудела на три голоса волынка. У волынщика щёки раздувались двумя шарами, будто спрятал музыкант за щеками по яблоку. Им подтянула затейливая, пронзительная скрипка. Старик, играющий на скрипке, уверенно держал смычок сухой, жилистой рукой.
70
Иллюминаты — члены тайного религиозного ордена в Европе; орден иллюминатов был основан на немецкой почве Адамом Вейсгауптом; деятельность их была направлена главным образом против иезуитов.
71
Должно быть, говоря это, Сара имеет в виду обычай птицеловов выкалывать соловьям глаза, чтобы те постоянно пели. Нельзя здесь к месту не вспомнить слепого поэта Гомера, оставившего в мировой литературе вечную прекрасную песнь.