Страница 7 из 59
Николай улыбнулся:
— Как Бог даст. Пусть как можно дольше здравствует мой дорогой отец.
Принцесса, забыв про застенчивость, смотрела ему в глаза, и Ники уже знал, что отныне ни взгляда этого, ни раскрасневшегося восторженного личика он не забудет. Но вот она отвернулась к окну. Некоторое время царевич наблюдал за ней.
— Что вы делаете, Аликс?
Девочка смутилась и прикрыла рукой то, что задумчиво царапала на стекле, но потом сама над собой посмеялась. «Niki» оказалось выведенным с помощью перстня. И царевич, вдруг перестав улыбаться, стал вырезать рядом слово, которое девочка, конечно же, угадала ещё до того, как оформилась первая буква, — «Аliх».
Вечером 31 мая Николай записал в своём дневнике: «Сегодня чудесная погода. Завтракали, как всегда, со всеми Дармштадтскими. Прыгали с ними на сетке. В три часа поехали с ними в бреке с четырьмя лошадьми. Папа ехал впереди в семейном шарабане с тётей Мари и Викторией. Осмотрели Озерки. Все расписывались на мельнице в книгу. Пили свежее молоко и ели чёрный хлеб. У нас обедали: Эрнст, миленькая Аликс и Сергей.
Аликс и я писали свои имена на заднем окне Итальянского домика (мы друг друга любим)».
Было что-то необъяснимое в том, что их сразу потянуло друг к другу: романтичного юношу шестнадцати лет и серьёзную, застенчивую двенадцатилетнюю девочку. Некая искра пробежала и не погасла ещё там, в храме, при венчании Сергея и Эллы. Нынче же Николай и Аликс, оставшись наедине после долгой прогулки по петергофским аллеям, говорили и не могли наговориться.
Оказалось, что у них много общего. Прежде всего — глубокая вера, любовь к Богу. Второе — отсутствие преклонения перед мирским блеском и величием. Как ни удивлялась маленькая принцесса роскоши при дворе российского императора, как ни восхищалась красотами русской столицы, к её чувствам к Ники — так она нежно и робко называла наследника престола — это не имело ни малейшего отношения. Окажись через минуту цесаревич нищим, изгнанным из высшего света Аликс, не размышляя ни секунды, отправилась бы за ним пешком на Северный полюс. Великая и бескорыстная любовь зарождалась в её сердце.
И Николай и Аликс очень любили читать, были прекрасно образованны — каждый для своего возраста. Обо всём этом и говорили они сейчас, перескакивая с темы на тему. Зеленела за окном Александрия — привычные дубы, ясени, берёзы и клёны чередовались с экзотическими и редкими растениями. Милое сердцу цесаревича место — широкие аллеи и склоны, поляны и кустарники, овраги и рощи. И море — видное из Александрии суровое капризное северное море. Александрия — потому что дед нынешнего императора, государь Николай I подарил этот дворец своей супруге Александре Фёдоровне. Повсюду красовался герб имения, придуманный поэтом-романтиком Жуковским, — обнажённый меч, пропущенный через венок белых роз.
Да, цесаревич Николай любил это имение, где его семья обычно проводила лето. Здесь стоял нарядный дворец, называвшийся Коттедж, — маленький двухэтажный особняк с балконами и террасами, с ажурными аркадами. Юному Ники, его братьям и сёстрам было так интересно играть в нём — столько различных лесенок, площадок и ниш. Отец, царь Александр, каждое утро вставал с рассветом и шёл за грибами, возвращался к обеду с полной корзиной. Иногда он брал с собой и кого-нибудь из детей, чаще Ники или Ольгу. Жизнь на даче — свободная и праздничная жизнь каникул, без уроков и учителей, с играми и прогулками по тенистым аллеям среди хрустальных струй множества фонтанов — разве забывается такое? И сейчас взрослеющий цесаревич рассказывал своей маленькой подруге о золотых днях своего детства, и она с интересом слушала и тихо улыбалась, а потом оживлённо рассказывала о своей детской жизни.
Летний день в Александрии никогда не сотрётся из сердец двух людей. Подобно тому как вырезанные драгоценным камнем имена — со стекла в дворцовом окне...
А впереди было расставание. Семья гессенского герцога возвращалась домой. Аликс уезжала в маленький Дармштадт из великой России с сердцем, полным нового, неведомого ещё ей чувства.
Глава четвёртая
СНОВА В ПЕТЕРБУРГЕ.
1864—1889 годы
Аликс исполнилось пятнадцать лет, и весной 1888 года состоялась её конфирмация — особый обряд в лютеранстве, когда даётся клятва верности Церкви. К этому событию её готовил религиозный наставник — богослов д-р Селл. Это был серьёзный проповедник, и его наставления легли в основу того отношения к религии, которое для принцессы навсегда стало определяющим в духовной жизни. Д-р Селл убедил девушку в непогрешимости лютеранского вероучения. Аликс, вдумчивая и склонная к религиозным размышлениям, теперь стала ещё более ответственно относиться к своей духовной жизни; она анализировала все свои поступки, мысли, чувства, подвергая их строгому суду совести. Но никто не мог видеть, что происходит в её душе: принцесса тщательно оберегала свою внутреннюю жизнь от посторонних взглядов.
Осенью 1888 года в Новом дворце состоялись празднества, посвящённые выезду в свет принцессы Алисы. Из России приехали сестра Элла с великим князем Сергеем Александровичем. Алиса выглядела восхитительно. Она была одета в платье из белого муслина, украшенное веточками ландыша и с такими же цветами в волосах.
Великая княгиня Елизавета добилась от своего отца обещания навестить её этой зимой в Санкт-Петербурге, поэтому после Рождества великий герцог Гессенский со своими детьми — принцем Эрнстом и принцессой Алисой отправились в Россию...
Прошло около пяти лет после их первой поездки. И вот снова роскошный поезд, вагоны которого представляют собой уютные комнатки с мягкими коврами и пружинными диванами, со стильной мебелью и настольными лампами, мчит герцога и его детей в Петербург.
Алиса без сил откинулась на спинку дивана. Она ощущала лёгкий озноб: то ли начинающаяся простуда, то ли неотступное волнение... Кутаясь в накидку, принцесса пыталась отвлечься тем, что повторяла про себя заученные русские слова, но мысли всё равно возвращались в тот июньский день — Петергоф, Александрия... День, что превратил для неё в счастливый сон добрый юноша с самыми прекрасными глазами на свете. А потом разговоры по душам, мгновенно зародившаяся сердечная дружба... Брошь, подаренная цесаревичем, которую девочка вернула на другой день: того требовали приличия.
И сколько ни повторяла сейчас про себя молодая девушка, что всё это детские глупости и великий князь Николай, наследник престола огромной державы, думать о ней забыл, но мысли о том, как всё-таки встретит её Ники, не давали покоя.
При приближении к столице озноб усилился. Аликс уже не понимала, о чём говорят с ней Элла и Сергей, встретившие её семью по прибытии в Царское Село. Она боялась, что мучение детских лет — сильная головная боль — вновь начнётся сейчас, со всей жестокостью, и лицо её превратится в маску. Страдание исказит черты, а Ники подумает, что она не рада его видеть... Аликс не спрашивала Бога, за что ей послана эта болезнь, она смирилась, веря: всё, что посылается Господом, — для её же пользы, но сейчас, именно сейчас она не хотела предстать больной и суровой перед... нет, не перед наследником-цесаревичем Николаем — перед Ники. «Ники», — повторила она про себя, словно это имя могло согреть её и отогнать болезнь.
И вот минута настала... Рядом с внушительно-могучей фигурой русского императора — юношески стройный прекрасный Ники... Он возмужал, отчего ещё сильнее похорошел; теперь его лицо с мягкими чертами украшали тонкие тёмные усики на военный манер. Аликс осмелилась посмотреть в необыкновенные лучистые глаза, которые помнились отчётливо, хоть лицо его расплывалось уже в памяти... И обменявшись с ним единым взглядом, ясно поняла, что он и помнил, и ждал, и волновался, и молился, может быть, перед их новой встречей так же горячо, как и она... Бывают мгновения, которые не опишешь, которые не перескажешь, потому что они наполняют жизнь прежде неведомым, всепоглощающим и прекрасным смыслом, таким счастьем, что и через много-много лет, вспоминая эти мгновения, испытываешь капельку того восторженного потрясения: «А ведь вот оно!..» Вот оно то, ради чего жил, чего ждал, о чём молился и чему верил! И Аликс, пережив сейчас это мгновение, с трудом сдержала радостные слёзы. Этого не заметил никто — кроме Ники.