Тракт

– Мда… – прокряхтел я сочувственно со своего места.

– Да ничего. Сам виноват. Думать надо было, что делаешь. Жизнь такая была… Хорошо еще за телефон, в итоге лишь два года. Мать машину мою, «рено» сраную, продала и деньги – начальнику лагеря. Тот писал на меня характеристики. Чтоб досрочно выпустили. Чтоб не пять лет хотя бы. Это реально. Берут деньги, и если ты не лажаешь, то «досрочку» можно получить. Но вот даже не представляешь, какая измена была, когда осталось два месяца. Вот-вот должно письмо прийти на досрочное освобождение. А ты в постоянном стрессе. В любой момент любая провокация – и все. Карцер и прощай свобода. Три года еще будешь мотать. И выйдет, что деньги впустую ушли. Я два месяца почти не спал. Ходил как зомби. На работу и к себе. Боялся слово лишнее сказать. Чтоб не дай бог ни с кем не зацепиться. А там народ разный. Кто-то знает, что ты ждешь и что тебе выходить. А ему еще трубить лет восемь и ему по приколу тебя тут оставить. Просто приятно ему будет тебе западло сделать. И вот он дергает тебя, дергает. Подстраивает херню всякую. А ты все время на чеку. Одна ошибка маленькая, и еще три года с ним же сидеть, сукой.

Леха закашлялся. Долго и хрипло. Было ясно, что внутри у него болота не меньше, чем у меня. Только оно сидит уже вечным комком. Мое, может, выйдет. Болото монастырское. А его – навсегда. Вонючее, лагерное.

– Знал бы ты, брат, как я сожалею о многом. Но уж что случилось, то случилось. Мне этот проклятый «самсунг» каждую вторую ночь снится… А Катька, жена, по ней сразу было видно, что ждать не будет. Мы с ней еще до посадки ссорились. Она пыталась меня как-то переделать, изменить, а я ее не слушал. Да и как изменишься тут. Ты ж как баран, прешь и не думаешь. Живешь, как живется… а как вышел, уже что-то сломалось во мне. Хожу, работы найти не могу, друзей бывших видеть не хочу. Такая депра. Жить не хочется. Я думал вены себе вскрыть, да мать жалко. Она, бедная, настрадалась со мной. Все глаза выплакала. Это бы ее совсем убило. Вот я пошел в церковь как-то в Коломне. А там мне батюшка сказал съездить пожить здесь. Думаю, что год здесь поживу, не меньше. А там, может, все и наладится. Может, отойду я.

Мне вдруг захотелось сделать что-то приятное Лехе, и я спросил, можно ли послать кого-то на большую землю. Может, ездит кто и можно заказ сделать.

– Может, к чайку чего купим, а? Зефирчика или печенья? Что-то у нас совсем ничего к чаю нет, – предложил я.

– Так ведь пост же, брат. Нельзя ничего такого.

– Зефир, наверное, можно, – возразил я.

– Да… зефир – это тема… – мечтательно отозвался Леха и опять отвернулся к стенке.

Снова наступила длительная пауза. Леха заснул, а я стал вынашивать планы по закупке к нам в комнату всевозможных сладостей для поднятия всем боевого духа.

Часы на стене показывали пятнадцать тридцать. Спать я уже не мог. Чувствовал себя на удивление хорошо. Лишь время от времени плевал в салфеточку комки мокроты, а так более или менее мог жить. Небольшая слабость, но я решил, что это уже остаточное. Пройдет. Я встал, надел спортивные штаны, на них сверху штаны сноубордические. Надел свитер, спортивную кофту с капюшоном, и, наконец, куртку. Достал из сумки шапку-«балаклаву», которую я надевал в горах, когда катался на доске. В ней была только прорезь для глаз, как у японских ниндзя или спецназовцев. Получалось, что она защищала и горло, как шарф, и воздух, холодный, влажный, в рот не пускала. Надел свои походные ботинки и взаправду стал похож на космонавта в скафандре.

– Ты куда собрался? Сляжешь же потом вообще, – забеспокоился обо мне Леха.

– Пойду пройдусь, – ответил я. – Мне лучше. Много лучше. Поверь мне.

Глава 8

Ницца в огне

Теплый ветер приятно ласкал щеки. Соленый, нежный, очень аристократичный. Такой вот вежливый галантный французский ветер. Такой бывает только здесь. Я стоял на Английской набережной и смотрел, как небо наполняется красным – постепенно, даже слишком нерешительно. Стоишь и вдыхаешь самую вкусную соль на свете, как заколдованный. Будто дальше уже ничего не будет. Это конечная точка пути. Добрался. Молодец. Хеппи энд!

Вика обняла меня и положила голову на плечо. Закат над Ниццей не имел над ней такой же силы. Ее больше заводил город, точно так же медленно выплывающий всеми своими миллионами огней из сумерек. Мы стояли обнявшись. Я – лицом к морю, она – к городу. Говорить ничего не хотелось. Шуршали о гальку волны, где-то позади лениво сигналили машины. Небо, раскалившись докрасна, стало гаснуть. Сначала так же – по чуть-чуть лишалось своего свечения, а потом вдруг, будто вспомнив что-то важное, ускорилось, заторопилось, засобиралось, и свет ушел. С моей стороны стало темно. Зато город со стороны Вики, как павлин – расправил хвост.

– Пойдем? – спросила она.

Я ничего не ответил. Просто взял ее за руку, и мы пошли с пляжа. Выбрались по лесенке на пешеходную дорожку и побрели вдоль набережной.

– Было бы здорово здесь встретить старость, – тихо сказал я.

– Не говори мне о старости. В последнее время у меня загон. Я смотрю на людей, которым уже около тридцати, и видно, что молодость уходит из них, будто разрезанный лимон на столе сохнет… Понимаешь, о чем я? Так вот, смотрю на их лица и представляю себе, как они будут выглядеть через двадцать или тридцать лет. Страшное дело. Просто кошмар. Никак не могу от этого избавиться.

– Боишься старости? – спросил я. – Тебе до нее еще далеко.

– Нет, не старости. А неизбежности.

Вика всегда умела говорить такие вещи, которые заставляли меня задуматься. Как скажет что-нибудь, а ты потом полдня гоняешь. Неизбежность… да, пожалуй, это очень страшное слово. Она права. Меня передернуло. Захотелось выпить вина. Засесть в кафешку и взять сразу пару бутылок. Под мясо и салатик какой-нибудь. Сразу ощутилась потребность в небольшом и вкусном позитиве. Мы, не сговариваясь, свернули с набережной. Перебежали дорогу и нырнули с залитой светом диодов набережной в темный переулок. Прошлись по узким улочкам старого центра и вышли на площадь к колесу обозрения. Вчера, когда была на удивление жаркая погода, мы прокатились на нем и два долгих круга щелкали на фотоаппарат Ниццу с высоты птичьего полета. Зачем люди все время снимают что-то на фотоаппарат? Вот раньше, когда фотики были пленочные, люди привозили из отпуска максимум две пленки по тридцать шесть кадров. Из них лишь треть удачных, из удачных – лишь треть действительно стоящих. В итоге пять–

десять лучших снимков распечатывали, ставили в рамочку или клеили в альбом. Сейчас же из каждого путешествия все привозят по две тысячи снимков. Большей частью одно и то же. Бесконечное повторение. И каждый из них в итоге абсолютно обесценивается. Все они кладутся в папочку в компьютере с названием точки на карте, где они были сделаны, пару раз показываются друзьям, и все. На этом их жизнь заканчивается. Они просто занимают место на жестком диске. До тех пор, пока диск не «летит». А тогда и вовсе уходят в небытие. И, когда они исчезают, ты пытаешься вспомнить ту поездку, тот город, тот воздух, те улыбки… а перед глазами встают лишь воспоминания об этих снимках. Будто на самом деле ты не был ТАМ никогда, а просто просмотрел чей-то чужой фотоальбом.

Сейчас колесо обозрения замерло. Ни огонька. Весь город горит, а оно такое огромное, нелепое, темное.

Мы прошли вдоль трамвайных путей и свернули на улицу. Там нашли уже полюбившееся нам кафе. Официант сразу приметил нас. Вчерашние чаевые заставили его принимать нас сегодня как старых друзей. Он проводил за лучший столик, и я сходу заказал бутылку вина за пятьдесят евро. Пока несли вино, хлеб и воду, мы изучали меню и определились с выбором. Вика заказала карпаччо и салат «капрезе», а я – мясной тар-тар и «нисуаз». Пришел официант, открыл вино и налил мне на пробу немного в бокал.