Тракт

– Тамара, вот ты таблетки эти пьешь, а они-то ненастоящие! – с порога заявляет он.

– Как ненастоящие?! – офигевает Тамара.

– Да так! Очень просто! Вот смотри, написано – «передозировка может быть смертельна», а никто и не проверяет! – Санька ткнул Тамаре в лицо грязную коробку ее лекарства от давления.

– Что ты несешь?! – растерялась Тамара, совершенно не понимая, о чем говорит ее опять не вернувшийся ночевать неугомонный сожитель.

– Да то и несу. Что обманывают ОНИ нас всех! Я выпил двадцать штук и не умер!

– Чего это ты выпил?! Что ты несешь? Нажрался опять, что ли?

– Вот смотри, если не веришь! – Санька достал заготовленные для большего эффекта упаковки. – Я их сейчас прям при тебе выпью!

– Не дури, дебил! – успела сказать Тамара, но «диссидент» уже опрокинул горсть в рот и, истерично разжевав их, быстренько проглотил.

Стоит ли говорить, что Санька не умер и на этот раз. Отец Тамары, совсем уже пожилой дедуля-ветеран, сжалился над непутевым и навестил его в больнице. Принес связку мандаринов и пачку чая со слоном. Дал две тысячи рублей и сказал, чтобы ехал сюда, в этот монастырь.

– Поживи там несколько месяцев, в себе разберись. Пережди. Тут и кризис пройдет, и авось все в твоей жизни наладится, – сказал отставной майор-пограничник.

Санька ему никогда не нравился, но по-человечески его было жаль. Тамара же к нему так и не зашла.

На следующий день Санька сбежал из больнички и на попутках – сюда, на Псковщину.

В Бога Санька не верил и относился к той части местной публики, которая «пережидала». Вообще, как оказалось, «пережидать в монастыре» было делом обычным для целой прослойки людей. Многие зеки, освободившись, имея на руках только справку и не имея возможности по ней трудоустроиться, ехали сюда, чтобы работать за еду и ночлег. Также частыми гостями местных стен были запойные алкоголики и бомжи. Зимой их становилось особенно много. Летом они срывались, уходили в запой, разбредались кто куда. Но в холода терпели – и пост, и суровый уклад. Хотя нередки были случаи, когда кто-то из этой прослойки ходил по двадцать три километра до Крыпец за водкой, там напивался и под утро возвращался обратно. Если кто-то из монахов ловил трудника за этим делом, его, как правило, выгоняли.

– Люди – сволочи, – сетовал Санька. – Тут полно стукачей! Так что надо быть аккуратнее. Каждый второй с гнильцой!

Устав от трескотни своего соседа, я укрылся одеялом с головой и заснул минут на тридцать. Когда я проснулся, то понял, что Санька свой монолог так и не прекратил.

– Ну что я не так в жизни сделал?! – бурчал уже больше себе под нос «диссидент». – Вот вроде никого не убил, никого не ограбил. И зла никому никогда не желал. Ну что я не так сделал?!

Глава 7

Леха

Открываю глаза и понимаю, что «диссидента» уже в комнате нет. Ушел, видать, на свое послушание. У Саньки – послушание по кухне, мытье посуды. Не самая приятная работенка. Я вот посуду терпеть не могу мыть. Про себя я порадовался даже, что заболел, так как очень не хотелось отправиться вместе с ним в моечную.

Я прокашлялся, сплюнув в бумажную салфетку немного мокроты. Болото выходило из меня серыми плотными комками.

– И я третий день болею. Не так уже, но эта болотная лихорадка мучает, с…, – раздался голос у меня за спиной.

Я повернулся на другой бок и увидел, что в комнате на своей кровати лежит другой мой сосед, Леха. Лежит на спине, с каменным лицом. Уставился в потолок, будто там что-то стоящее.

– Вроде выздоровел уже. Дай, думаю, на послушание схожу. Тележку с дровами покатаю. А она, тележка, такая дура, ты даже не представляешь. Хотя скоро узнаешь, наверное. Кто ее такую сварил? Ума не приложу. Как так можно было… она сама полтонны весит. Ну не полтонны, но килограммов двести точно. А когда на нее дров наложишь, так вообще с места не сдвинуть. И вот пытаешься ее катить по грязи. Одному вообще не под силу. Там Микола кряхтит-тужится. Решил я ему помочь сходить. Откатал вместе с ним три тележки и, чувствую, опять мне плохеет. Видимо, рано я встал. Отлежаться еще надо. А ты совсем себя фигово ощущаешь, брат?

– Да так… Терпимо, – отозвался я со своей раскладушки.

– Ну ты лечись, не шути с этим. А то в легкие уйдет с бронхов, и все. Больничка, – Леха сказал это таким тоном, что меня передернуло.

Представилась сразу разбитая деревенская «больничка» и толстая беcполая медсестра в сером халате. В «больничку» мне не хотелось.

Леха замолчал. Минут двадцать мы лежали в полнейшей тишине. Он все так же разглядывал потолок, а я – банку с заваркой на тумбочке.

– А ты как тут оказался? – полюбопытствовал я.

– По-разному тут все оказываются. По-разному. Тут у всех такие истории… Даже говорить не хочется, – ответил Леха и отвернулся к стенке.

Леха был моим ровесником. Щупленький. Черненький. С редкими пеньками щетины на щеках. Лицо осунувшееся. Глаза маленькие, колкие. Как угольки черные. На белом-белом лице. Когда мы представлялись друг другу, он сказал, что из Москвы. С «Кантемировской». Леха всегда был очень собранным. Такой, как сжатая пружина. Будто ждал подвоха какого-то. Как кот бездомный, готовый в любой момент или оцарапать, или убежать за гаражи. Видно было, что это качество приобретенное. Плечи напряженные и локти чуть в стороны. Так удобнее, если что, зарядить в рожу. Сходу, без разговоров. В рожу я не хотел и потому довольно долго молчал, понимая, что мой сосед не в настроении делиться своей историей. Но жар мой спал, и мне было скучно. Так что скоро любопытство меня одолело, и я решил Леху вывести на разговор. Я задавал какие-то непрямые вопросы и выяснил, что в клубах ночных Леха пару лет не был, что с женой он года два как развелся (или бросила она его), что жену свою он до сих пор любит и очень сожалеет, что потерял ее. Проскользнула фраза, что глупостей наделал и что творил много плохого. В общем, по чуть-чуть я вытянул из моего соседа кусками почти всю его историю. Сначала это были просто осколки мозаики из разных частей, но вскоре его напряжение чуть прошло, и я получил недостающие фрагменты. Картинка сложилась. Правда, пришлось немного рассказать и про себя. Тоже кусочками, тоже из серии «фиг поймешь о чем», но тем не менее.

– А я жене своей даже не сказал, что я здесь. Просто уехал с утра и все. Даже записки не оставил. Представляешь? Должен был с утра ее встретить в аэропорту на машине. Так машину оставил у дома, ключи и документы от нее на столе. А сам сюда. Но так лучше, поверь мне, – поделился с Лехой я.

– А моей по херу, что я здесь, – отозвался Леха. – Мать мне сказала, что она еще до объявления приговора заявила, что если меня посадят, то ждать не будет и подаст на развод. Знаешь, как с заключенным разводятся?

– Как? – не понял я.

– Быстро, – усмехнулся Леха и повернулся опять на спину.

– Я, честно говоря, и не думал, что меня закроют за такую глупость, – продолжал немного погодя Леха. – Мы по молодости и не такое чудили, и все с рук сходило. А тут бац! И меня раскрутили по полной. Шли пьяные из клуба «Зона» на «Автозаводской», и парень какой-то навстречу идет, по телефону говорит. Ну мы с приятелями с какого-то перепугу до него докопались. В общем, забрал я у него телефон. Ему цена пара тысяч от силы. Мы в тот вечер в клубе тысяч пятнадцать пропили. Зачем мне он понадобился, сам не знаю. Вообще головой не думал. Ну и пошли дальше. До метро дойти не успели, как нас уложили менты. У меня в кармане трубка эта дурацкая. «Самсунг» двухлетний. Раскладушка… Ну нас в отделение, и потом все как-то быстренько, раз-раз и все. Суд. Думал, условно дадут. А нет. Отправили в лагерь. Очень плохое это место, я тебе скажу. Не должны люди туда вот так попадать, – голос у Лехи был очень спокойный.

Но было видно, что это спокойствие – лишь следствие долгих двухлетних тренировок, цель которых была научиться никогда не показывать, что у тебя внутри. Потому что ТАМ нельзя расслабляться и проявлять слабость. Чуть сопли пустишь, и все. Тебе конец.