Страница 58 из 78
Однако свет по-прежнему оставался приглушенным. Единственное пятно света освещало то место, где находилась женщина в черном. Кто-то обратил внимание, что застывший взгляд ее в этот момент был прикован к сидевшим полукругом людям. Она не сводила глаз с кого-то, но с кого именно — в полумраке было невозможно понять.
Рот ее медленно открылся, а во взгляде округлившихся глаз явственно читалась тревога.
В помещении неожиданно наступила полная тишина.
— Не-е-е-е-е-ет! — жалобно прозвучал в этой тишине крик, больше похожий на стенание. Этот вопль женщины в черном слышали все, кто находился в комнате, и он поверг их в ужас, окончательно лишив дара речи.
Руки, по-прежнему державшие Эша, ослабли, будто из них ушла вдруг вся сила.
Луч света погас, но прозвучавший затем голос Эш узнал сразу, несмотря на то что не мог видеть среди собравшихся Эдит Фипс.
— Оставьте нас в покое, — эти слова Эдит произнесла свистящим шепотом, но они странным образом разнеслись по всему помещению.
Эш без труда освободился от державших его рук, не встретив при этом никакого сопротивления. Никто не шевелился. Прозвучавший из темноты голос был таким жутким, что заставил всех почувствовать, будто обладатель его стоит совсем рядом с каждым из них. При этом, однако, все понимали, что этот голос принадлежал кому-то из участников сеанса, сидевших сейчас полукругом на стульях.
И этот человек сейчас громко и тяжело дышал...
— Мы для тебя никто, оставь нас, — снова послышался тот же голос, он был женским... и в то же время нет...
Одна из участниц сеанса пронзительно вскрикнула — душераздирающий звук был вызван тем, что она почувствовала, как что-то ледяное коснулось ее, а потом двинулось дальше.
— Мы не хотим быть здесь, рядом с тобой. — Голос хотя и оставался тем же, все же несколько изменился, но по-прежнему принадлежал невидимой женщине. — Ты не имеешь права использовать нас таким образом, это причиняет нам страдание, заставляет нас возвращаться обратно.
— Эдит? — позвал потрясенный происходящим Эш. Он мог различать очертания ее фигуры, видел, как то вздымается, то вновь опускается ее грудь, но лицо ее при этом оставалось в тени и различить его черты было невозможно.
Она заговорила снова, хотя теперь голос ее еще меньше был похож на голос Эдит — в нем появились хриплые, какие-то мужские нотки и послышался гнев:
— Пусть они помнят нас такими, какими мы были. Ты поступаешь плохо, неужели... неужели ты сама не понимаешь этого? Это так нехорошо...
Все головы вдруг повернулись к сидевшей в пятне света женщине в черном, ибо это она говорила теперь тем же голосом, что и прежде Эдит. Глаза ее безумно блуждали, взгляд их был невидящим, она лихорадочно облизывала языком пересохшие губы, отчего они вновь становились блестящими.
— Ты вмешиваешься в то, чего не понимаешь, — продолжал голос. Артикуляция женщины совершенно не совпадала с произносимыми ею словами.
Эш повернулся к Эдит и увидел, что она обмякла на стуле, а сидящая рядом с ней женщина пытается ее поддержать, не позволяя ей упасть на пол.
— Ты должна прекратить, ты... Я не вижу тебя, мамочка... — Голос на полуслове изменился и теперь принадлежал ребенку — непонятно, девочке или мальчику. Бротски раскачивалась в своем кресле. — Приди и отыщи меня, мамочка, не оставляй меня здесь...
— Это мое дитя... — раздался чей-то плачущий, всхлипывающий голос.
— Да она же пытается одурачить вас! — воскликнул Эш, указывая на женщину в черном.
— Мы счастливы, мы счастливы... — послышался другой, уже не похожий на детский, голос.
И снова голос ребенка:
— Я хочу вернуться домой, в свою комнату...
Вслед за ним зазвучал старческий женский голос, хриплый, напоминающий карканье вороны:
— Я не вижу вас, я не вижу всех вас...
Потом голоса смешались, зазвучали все вместе, перебивая друг друга, словно кто-то настежь раскрыл невидимую дверь, — их было много, очень много, громких, доходящих почти до крика, тихих, едва слышных, выразительных и монотонных, — слова лились, сталкивались Друг с другом, накладывались одно на другое, различить их было почти невозможно, бессмысленная какофония звуков оглушала, превращалась в однообразный ропот...
...мой брат проводит Рождество без меня боли больше нет я никого не вижу почему бы не рассказать Марте пожалуйста перестань если ты заглянешь под ковер на лестнице какой год мамочка приди и забери меня не слушай ее мы никогда тебя не забудем в этом мире я счастлив здесь нет грустные мысли когда наконец Дэвид так много все эти люди причинят тебе зло мамочка пожалуйста я жду тебя я буду ждать тебя там если есть Бог не плачь больше будь счастлива когда-нибудь прекрати это прекрати это прекрати это...
Последние слова прозвучали всеобщим криком.
Эдит резко дернулась и открыла глаза. Приподняв голову, она взглянула на освещаемое лучом света место. Она чувствовала, реально ощущала, что на лице ее высыхает кровь.
Та, которая выдавала себя за медиума, безуспешно пыталась встать со своего кресла. Спина ее изогнулась дугой, она с такой силой отталкивалась от подлокотников, что суставы напряглись и побелели. Глаза ее едва не выкатывались наружу, белки их были отчетливо видны, рот широко раскрылся, и губы напряглись, став вдруг совершенно тонкими. Щеки ввалились так сильно, что даже в луче света на ее лице проступили слабые тени.
Изо рта ее показалось облачко пара, какое возникает при дыхании на морозе, однако Эдит и прежде, правда в очень редких случаях, приходилось видеть, как из отверстий на лице медиумов вылетает эктоплазма — физическое воплощение астральных тел. Она была уверена, что и сейчас наблюдает именно это, но поначалу поток так слаб, что не принимает пока определенные формы.
По-прежнему были слышны перебивающие друг друга голоса, но теперь намного тише, слабее, превращаясь в едва различимые мольбы. Звуки вырывались вместе с паром из открытого рта женщины, хотя ни язык, ни губы ее при этом не шевелились.
— Прекрати, прекрати, прекрати...
Слабое облачко пара исчезло, рассеялось, но по лицу ее скользили тени, странная игра света едва заметно изменяла черты лица — другой становилась форма скул, тяжелела нижняя челюсть, густели брови — лицо постоянно менялось, принимало различные формы, однако все это было лишь игрой теней в неподвижном луче света.