Страница 6 из 62
Он умолк и стеклянным взглядом вперился в столешницу.
– И что было потом? – не выдержал Глеб.
– Потом? Потом уже не было ничего… Я возомнил о себе слишком много, друзья мои. – почти рисуясь, произнес Иванов. – Слишком много. Она была из простой семьи, москвичка в третьем поколении. Небогатые родители… да и работала она учительницей начальных классов… очень любила детей. А я… Вы представляете себе театральный мир, ну или хотя бы слышали о нем и его закулисных нравах. – Он покачал головой. – Долго рассказывать, но в какой-то момент я решил, что мы не пара.
– Почему? – спросил Эйтор.
– Нет этому разумного объяснения. Нету. Ну-у-у…. передо мной раскрывались, как мне тогда казалось, новые неизведанные горизонты, новые ощущения, новые возможности. А тут… тут, вроде бы все стало знакомо. Казалось, что оно никуда не денется… Но все рухнуло. Эти молодые актриски… Это они, они виноваты! Да нет, что это я… не они, конечно, – с глубокой печалью в голосе сказал он, – …в общем, она ушла. Ушла!
Он стукнул кулаком по столу:
– Эх! Тогда я не понял, что произошло, думал – вот она, свобода! И я наслаждался этой свободой. Но мало-помалу я стал замечать, что внутри у меня, вот тут, где сердце, образовалась пустота, почти физическая пустота… Меня стали преследовать неудачи, моя постановка шекспировской пьесы была ошельмована критиками, меня перестали приглашать на телевидение, на творческие встречи… И наступил момент, когда я понял, что именно то, что мы с ней были вместе, именно наш союз и был тем локомотивом, который толкал меня к новым свершениям, давал мне новые идеи, давал мне силу… А сейчас все ушло… Меня забыли. А я жив! – прохрипел он нетрезвым голосом. – Вот я – тут! Пью дрянной коньяк с утра в дешевой забегаловке…
Иванов неловко и грузно поднялся со стула и враскачку направился к выходу, но на полпути обернулся и, указывая толстым пальцем на Глеба, проговорил почти трезвым голосом:
– Ты! Ты помни, что я тебе сказал! Карма или там не карма, один черт, не имеет никакого значения… Но если встретишь ее, – он благоговейно поднял руки к лицу, – когда ты встретишь Ее, то смотри, парень, не проворонь. Хватай ее и не отпускай! Не бойся ничего! И не думай, что ее нет. Верь! Она есть! Она – одна-единственная, которая создана для тебя и только для тебя! Да… Может, она и не красавица будет, но если вдруг не распознаешь ее по глупости или по самовлюбленности своей, если пропустишь ее и начнешь перебирать дальше – все! Считай, что навсегда ее потерял. Второй раз уже не увидишь и не узнаешь. А даже если увидишь и узнаешь, будет поздно… поздно…
Он повернулся и вышел, хлопнув стеклянной дверью, нелепый толстяк, потерявший свою любовь.
– Что-то я не очень понял смысла, – признался Глеб Эйтору через пять минут, когда они, выйдя на улицу, неторопливо шли мимо потока спешащих на работу прохожих. – Зачем он нам все это рассказал-то?
– Не знаю, Глеб… – художник передернул плечами. – Я и сам не пойму… Откуда он про тетушку-то узнал? Или наобум сказал? А может, это какое-то… ну, не знаю, знамение или знак свыше. Чтобы не теряли мы своих близких…
– Ну, допустим, это так. – Глеб почесал лоб. – А при чем тогда «Спящие, проснитесь»? Это-то вроде бы и ни к чему, а? Лишний элемент в уравнении, так?
– Не совсем так, – возразил Эйтор. – Большинство духовных учений, насколько мне известно, говорит о том, что люди, живя на Земле, словно бы спят. Ну, то есть, они не спят в обычном понимании этого слова, как мы ночью спим. А живут без полного осознания своих действий и поступков, как будто спят с открытыми глазами. Вот мы ж во сне действуем бессознательно? Во сне все происходит будто само собой, и мы ничему не удивляемся, живем себе и все тут. Хотя иногда во сне с нами происходят удивительные вещи. Вот как с тобой сегодня, когда ты музыку Баха слушал. И буддизм, кстати, это один из способов проснуться в этой жизни. Будда и переводится, между прочим, с санскрита как «пробужденный». Слышишь? Даже звучание слов похоже – будда, будить… Русский язык и санскрит это ж языки родственные.
– Знаю я, – Глеб глубоко вздохнул и поискал взглядом в толпе того режиссера из кафе, Иванова. – Да это сейчас все знают, грамотные же, интернет всегда под рукой. Делать-то что мне теперь?
Эйтор улыбнулся тонкими губами и вежливо пожал плечами. Его белесые брови изогнулись, изображая деланное удивление:
– А что тут понимать? Просто живи, да и все... – Он вдруг на несколько секунд задумался, сведя глаза к переносице и качая головой. – А! Надо бы тебя кое с кем познакомить. У тебя во сколько твой семинар по карате начинается?
– Вот черт! Я почти опаздываю! – Глеб перехватил поудобнее сумку со спортивной формой. – В двенадцать часов начало, но он будет три дня продолжаться. Я только послезавтра освобожусь после обеда.
– Тогда послезавтра и поговорим. А я пока что пойду, мне еще краски надо купить.
Глеб, подняв руку в прощальном жесте, уже почти сделал шаг на пешеходный переход, но в последнюю секунду передумал и, задержавшись, повернулся к Эйтору – пожать руку. И тут яростный визг автомобильных покрышек заставил его мгновенно отскочить еще дальше от тротуара и опять повернуться к нему лицом. Почти вплотную к самой бровке, не сбавляя огромной скорости, через пешеходный переход на красный свет светофора пронесся огромный «Мерседес» стального цвета. Если бы Глеб успел ступить на мостовую, он бы уже лежал на дороге, сбитый мощным автомобилем. Боковые стекла в «Мерседесе» были тонированы, но Глеб готов был поклясться, что за рулем сидела молодая женщина, лицо которой скрывали большие старомодные зеркальные очки в пол-лица.
– Ты видел?! Нет, ты видел! – закричал Глеб в невероятном возбуждении. – Она на красный свет пронеслась!
Он погрозил кулаком умчавшейся машине:
– Смотри, куда едешь! – он повернулся к Эйтору и воскликнул, подбоченясь: – Ух, если б не моя феноменальная реакция!
– Да уж, эт-то верн-но, реакция у тебя хорошая. – Эйтор с озабоченным видом стоял, глядя на дорогу, по которой, соблюдая все правила, катились разномастные автомобили. – Надо же!
Он покачал головой и добавил:
– Странно все это… ну да ладно. До послезавтра. Я приду в зал, посмотрю, чем вы там занимаетесь в свободное от работы время.
И они расстались, направившись каждый в свою сторону.
Глава. 2. Держи удар!
– Ну что ты стоишь как мишень! Двигайся, ногами работай!
Крик инструктора заставил Глеба неуклюже запрыгать на месте в попытке выполнить его рекомендации, которые в этот момент явно были не лишними. Соперник неудержимо теснил его, нанося сокрушительные серии молниеносных ударов по ногам и корпусу.
«Железный он, что ли?» вспышкой промелькнула у Глеба мысль после того, как левый кулак соперника, высоченного широкоплечего парня лет двадцати двух, в очередной раз с силой вонзился ему в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Удар был такой, что окончательно сбил Глебу дыхание. Он едва не согнулся от резкой боли, однако усилием воли постарался не выдать ее. Однако, соперник, увидев, что руки Глеба непроизвольно опустились, цепко захватил левой рукой рукав его насквозь мокрого от пота кимоно и, резким движением подтянув Глеба к себе, нанес мощный удар коленом ему в голову.
Такой удар, хидза-гэри, попади он в лицо, мог спокойно перебить нос или сломать челюсть. От тяжелейшего нокаута Глеба спасло только то, что он инстинктивно поднял к лицу сжатые в кулаки руки, так что удар колена пришелся в сомкнутые предплечья, заставив его покачнуться. Но соперник не останавливался и мгновенно продолжил свою атаку подсечкой под колено опорной ноги уже почти выдохшегося Глеба. Он во весь рост шлепнулся на спину, перед глазами его мелькнули собственные ступни, а из легких вылетел почти весь воздух. Глебу почудилось, что грохот от падения отразился эхом одновременно от всех стен небольшого спортивного зала. Но падение помогло ему уйти от неминуемого нокаута – свой захват противник удержать не смог, и Глебу удалось, перекатившись на живот, вскочить и снова встать в боевую стойку.