Страница 76 из 99
- Не делай из этого трагедию, Флойд, - сказал он. - Ты же видишь, я не в силах ничего изменить. Мы живем здесь, как дикари, но не могу же я заарканить собственную дочь и вручить ее тебе, словно непокорного годовалого бычка?
- Лонгстрет, я могу заставить ее выйти за меня замуж, - хрипло заявил Лоусон.
- Каким образом?
- Ты знаешь, благодаря чему я держу тебя в руках? Помнишь наше соглашение, поставившее тебя во главе всей банды скотокрадов?
- Вряд ли я смог бы забыть об этом, - мрачно ответил Лонгстрет.
- Я могу пойти к Рей, рассказать ей все, заставить ее поверить, что в случае ее отказа я повсюду распространю это известие... сообщу рейнджеру...
Лоусон произнес свою угрозу на одном дыхании, стиснув зубы и полуприкрыв глаза. Он не чувствовал ни стыда, ни угрызений совести. Они был весь охвачен темной и необузданной страстью.
Лонгстрет смотрел на своего родственника с мрачным, сдержанным бешенством. В его взгляде Дьюан распознал сильного, беспринципного мужчину, вступившего на преступный путь, но все же мужчину. Он же разоблачил Лоусона, как буйного и исступленного истерика. Дьюану также представилось с полной ясностью, как в течение всех прошедших лет сильный мужчина пытался поддержать, помочь, наставить более слабого. Но время это ушло навсегда вместе с намерениями и возможностями Лонгстрета. Лоусон, как подавляющее большинство распущенных и испорченных людей на границе, достиг того предела, когда любое влияние оказывалось для него тщетным. Здравый смысл перестал существовать. Он слышал только себя и жил только своими интересами.
- Но, Флойд, Рей единственная живая душа на земле, которая не должна знать, что я скотокрад, вор, главарь самой худшей банды на границе, - с чувством возразил Лонгстрет.
Флойд кивнул в знак согласия, словно смысл и значение сказанного только что дошли до него. Однако он недолго пребывал в нерешительности:
- Рано или поздно она обо всем узнает. Уверяю тебя, она уже начала подозревать, что у нас здесь не все в порядке. Она ведь не слепая. Заруби это себе на носу!
- Рей изменилась, я знаю. Но ей пока и в голову не может прийти вообразить своего папочку в роли предводителя бандитов! Рей озабочена тем, что она называет моим долгом мэра. И еще, я думаю, ее не вполне удовлетворили мои объяснения относительно источников моих доходов.
Лоусон прекратил свое непрерывное хождение и оперся о каминную доску, сунув руки в карманы. Он принял решительную позу, словно намеревался до конца отстаивать здесь свой последний рубеж. Вид у него был отчаянный, но в эту минуту обычное нервное возбуждение покинуло его.
- Может, ты и прав, Лонгстрет, - сказал он. - Не сомневаюсь, что все, сказанное тобой, - правда. Но мне-то от этого не легче! Мне нужна эта девушка. Если я ее не получу - клянусь, мы все отправимся к дьяволу!
Его угроза могла таить в себе все, что угодно, даже самое худшее. Несомненно, что-то еще было у него на уме. Лонгстрет слегка вздрогнул, едва заметно, словно пробуждающийся тигр. Он сидел неподвижно, опустив голову, молча поглаживая усы. Дьюан почти воочию видел ход его рассуждение. У него был большой опыт в угадывании мыслей людей, попавших под гнет подобных обстоятельств. Он не имел возможности подтвердить свои предположения, но был убежден, что именно сейчас и здесь у Лонгстрета родилось решение убить Лоусона. С точки зрения Дьюана было удивительно, как Лонгстрет не пришел к такому умозаключению прежде. Не исключено, что приезд дочери вверг полковника в конфликт с самим собой.
Внезапно Лонгстрет отбросил пасмурное выражение лица и начал говорить. Он говорил быстро, убедительно, однако Дьюану показалось, что он таким образом пытается всего лишь успокоить на некоторое время Лоусона. Лоусон больше не отдавал себе отчет в роковых последствиях пересечения границы дозволенного, предела возможности и меры допустимого, словно таких понятий больше не существовало. Он был полностью поглощен самим собой. Оставалось только удивляться, как человек с подобным складом характера мог прожить так долго и продвинуться так далеко в суровых условиях Юго-запада! Ответ, очевидно, заключался в Лонгстрете, который руководил им, поддерживал и защищал его до сих пор. Прибытие Рей Лонгстрет явилось клином раздора между ними.
- Ты чересчур нетерпелив, - убеждал его Лонгстрет. - Ты рискуешь потерять последний шанс на удачу, если станешь торопить Рей. Ее еще можно завоевать. Если ты скажешь ей, кто я такой, она возненавидит тебя навеки. Ради моего спасения, возможно, она и согласится стать твоей женой, но будет ненавидеть тебя всю жизнь! Нет, это не тот путь. Не спеши. Постарайся выиграть время. Постарайся измениться, вести себя с ней иначе. Перестань пить: она терпеть этого не может. Давай-ка подумаем, как распродать здесь все: скот, ранчо, имущество, - и убраться отсюда подобру-поздорову. Вот тогда ты сможешь проявить себя перед ней в более выигрышном свете.
- Я сказал тебе, что мы должны остаться здесь, - хмуро возразил Лоусон. - Банда не допустит нашего ухода. Это невозможно, если ты не хочешь пожертвовать всем.
- Ты хочешь сказать, если не обвести наших людей вокруг пальца? Сбежать отсюда, бросить все, без их ведома? Оставить их здесь самостоятельно расхлебывать заваренную кашу?
- Именно это я и хочу сказать.
- Я очень дурной человек, - ответил Лонгстрет. - Но все-таки не настолько дурной. Если я не смогу убедить банду отпустить меня, я останусь с ней и буду плясать под общую дудку. К тому же, Лоусон, тебе когда-нибудь приходило в голову, что все дела последних лет выполнены, в основном, тобою?
- Да. Не будь меня, никаких дел не было бы вообще. Ты стал труслив, и особенно после того, как здесь появился рейнджер.
- Ладно, называй меня трусом, если тебе так хочется. Но я называю это здравым смыслом. Мы давно достигли своего предела. Мы начали с похищения мелких партий скота в то время, когда скотокрадство было пустой забавой. Но по мере того, как вырастала наша жадность, росли также дерзость и наглость. Затем возникла банда, регулярные налеты, угон скота, одно, другое, до тех пор, пока мы вдруг не узнали, - пока я не узнал! - что за нами числятся темные делишки, грабежи и даже убийства! После этого нам уже ничего не оставалось, как продолжать в том же духе. Поворачивать обратно было слишком поздно!