Страница 92 из 128
- Так-так. Молодая совсем… ничего, жить будешь.
Мне не хочется его слушать. Мне отвратителен его усталый высокий голос. Но он всё держит моё лицо, смотрит на меня и говорит, говорит…
- Как тебя зовут? Молчишь. Нельзя так, нельзя. Вот тебе больно, и ты молчишь, и думаешь, что одна ты такая. Нет. Всем сейчас больно. Эх, время бы другое… не мне бы с тобой говорить… поберечь бы. Ты уж прости старика, я не психиатр, как могу... Да слушай, не отворачивайся. На, попей. Пей, сказал. Вот так. Поберечь бы… да что поделаешь. Что сказать-то, а? Можно лечь и умереть. И будет легко. Но это для слабаков, только для них. Были бы все такие, пришёл бы враг - ба! - тут и делать ничего не надо! Ты уж прости меня… Мальчик твой…
Нет!!! Нет.
- Надо бороться. Уж прости старика… Убили детей-то твоих.
Не-е-ет!!! Нет!
- Поплачь, да вставай. Что тут сделаешь… У нас тут тяжелораненые. Женщине сегодня ногу оторвало, мальчишка погорел… Надо встать, надо. Другим поможешь, так и самой полегчает. А ну, посмотри-ка на меня! Нет, ты не слабая! Как зовут?
- Ад-да.
- Так. Ты комсомолка, Ада?
- Д-да.
- Есть хочешь?
- Нет… Нет.
- Нужно поесть. Не поможешь сама себе - никто не поможет. Гибнут люди, Ада! Вот встанешь и будешь помогать. Мне, Рае, Шуре… Работать надо, руки нужны. Работа – это сейчас главное. Да, Ада?
- Да, - равнодушно говорю я.
- Рая! Ра-еч-ка!
- Да, Иван Михалыч.
- Каша осталась ещё?
- А как же, есть.
- Принеси. Да сделай пожиже и с маслом. И мне принеси. Не ел ещё сегодня. И спирта. Пусть хоть выпьет, раз такое дело.
- Я… я не буду.
- Будешь. Рая, идите уже.
- Хорошо, Иван Михалыч.
- Да! Рая! А что ж вы смотрели? У неё ведь вши. В баню после обеда и волосы наголо.
- Иван Михалыч, ведь какие косы! Может, лучше керосином?
- Ой, Рая! Косы, локоны… Из головы выкиньте ерунду всякую! Тиф хотите на весь госпиталь?
- Сделаем, всё сделаем.
- Ну вот. Ешь, Ада. Вот так. Мы ещё им покажем!
Опустошённая, раздавленная, ослабевшая, я сидела на полу кухни, вцепившись в руку Германа. Я чудовищно устала и весила десять тонн. Во мне не осталось ничего человеческого. Я – кисель, холодец, медуза. Ни мыслей, ни нервов, ни мышц. Из меня только что вытащили… что? Как будто гнилой зуб с длинными корнями размером с собственное тело.
Я смутно почувствовала, как меня взяли на руки и понесли. Я не отпускала его руку. Даже тогда, когда он посадил меня на кресло и укутал одеялом.
- И ты никому об этом не рассказывала? Никогда?
О чём он спрашивает? Зачем он спрашивает сейчас? Я только покачала головой.
- Дура, какая же ты дура. Ну как так… Как же ты с ума не сошла?
К горлу подкатил горячий комок. Только не разреветься. Только не сейчас. Я спрятала лицо в ладонях. Герман прижал меня к себе и погладил по волосам.
- Тебе плохо? Скажи что-нибудь, не молчи. Подожди, я принесу воды. Я сейчас.
Не надо никакой воды. Просто не уходи, останься. Не убирай руки.