Охота на мудрецов

Юрао молчит, а мне хочется его защитить. Он один был рядом, когда все отвернулись. Утешал и развлекал разговорами, пока меня, привязанную к кровати, корчило от таблеток. Если у нас с генералом не сложится роман, я ему наскучу и вернусь в какую-нибудь другую клинику, то рядом останется только паразит. Верный и преданный, что бы ни произошло. Каких бы страшных ошибок я ни совершила. Без обид и упреков, без воспитаний менторским тоном и рассказов, кому и что я должна. Да, он не может существовать в нашем мире без меня, но и мне без него станет совсем плохо.

– Пусть тянет, – отвечаю и тщательно убираю из своего тона раздражение, – я не против.

Аттия замирает над крошечными весами, успев насыпать на одну чашку порошок из пузырька. Неодобрительно косится куда-то мне за спину, а потом со вздохом говорит:

– Он растет и крепнет. Скоро будет пить не только зелень страсти, но и черноту гнева и серость страха. Еще не дергал тебя за руки, как куклу на ниточках? Откормишь – начнет. 

«Кого ты слушаешь? Она ничего про нас не знает! Разве я не забочусь о тебе? Не возвращаю все, что взял?»

Ужасом сковывает, как холодом. Смотрю на длинные пальцы Аттии, паучьими лапками перебирающие склянки на полке. Она выуживает из глубины колбу с красными гранулами и возвращается к столу.  

– Есть теперь у тебя другой защитник. Его и слушай.

Тру пальцами глаза и тяжело вздыхаю.

– Кого мне слушать, матушка? Какая еще звезда во лбу? Что значит «та самая»?

Аттия выдвигает из-под стола табурет и показывает на него рукой. Достает себе второй и садится, отставив колбу в сторону.

– Наилий приносил тебе эдельвейсы? Рассказывал легенду?

Киваю и сажусь за стол, нервно сцепляю пальцы в замок и не свожу взгляда с лишенного возраста лица сидящей передо мной женщины. 

– Я тоже расскажу, но другую. Про яйцо, упавшее с небес на землю и расколовшееся на две половинки. Одна осталась на склоне горы, а вторая упала в океан. Ищут теперь друг друга и никак не могу найти. Мои мальчики тоже искали, но по-разному. Наилий больше думал и присматривался, долго ходил кругами. Двадцать циклов ждал, отзовется ли сердце, но оно молчало. А Марк смолоду и по горячности выбирал телом, чуть дров не наломал, но нашел свою единственную. Ох, и не просто это. Врут и сердце, и тело одинаково. Я же вижу, как нитку на запястье, что тянется от Наилия к тебе. Особенная она. Не порвать, не перерубить. Куда там паутинкам, что ты перебираешь. Дунь – они разлетятся пухом от одуванчика. Здесь другое. Наилий тоже нашел свою половину. Ту самую. Да ты ведь заглядывала в него, знаешь. Не зря во лбу звезда сияет.

Заглядывала и понять не могла. То гнев его терзал ураганом, то океан топил в холодных водах светило. От других к нему – да. От него к другим – да. Между нами – нет. Любовь и страсть как две нитки в челноках. Сплетаются в узор, а где какая, уже и не разобрать. Его? Моя?  

– Ничего не знаю, – устало отвечаю я.

Аттия снова улыбается и гладит меня по руке.

– Потому что в него смотришь и себя видишь. А ты себе верь. Достаточно этого. А про него я расскажу.   

Матушка задевает на весах чашку с черным порошком, и она качается.

– Каким светлым бывает, ты сама видела. Сердце радуется и в груди замирает. Но есть в нем тьма, и она тянет вниз, – Аттия кладет палец на чашку и давит. – Пугал тебя, знаю. Бежать от него хотелось без оглядки, да ты осталась.

Дрожью отзываются воспоминания о лезвии ножа на коже. Верила, что ничего плохого не сделает. Так ли оно будет в следующий раз?

– Осталась, матушка, – обреченно говорю я.

Аттия кивает и откупоривает колбу с красными гранулами. Наклоняет горлышко ко второй чаше весов и стряхивает гранулы по одной.

– Уравновешиваешь ты его тьму своим огнем. Не хмурь брови, в тебе света тоже мало, – говорит матушка и широко улыбается, – не свет ему нужен, а разум твой.

Красные гранулы насыпаются горкой, чашки вздрагивают и выравниваются. 

– Держи его крепко и не отпускай. Сильная, сможешь. А он все остальное сделает.

Смотрю на чаши весов и просто верю. Без осознания и выводов. Не как мудрец, а как женщина. Иногда жизнь стоит сделать проще.

Аттия встает, открывает деревянную дверцу шкафа и достает из обыкновенного холодильника бутылку молока. Наливает чуть больше половины стакана, высыпает порошки из обеих чаш весов и долго размешивает ложкой. Музейно-историческое наваждение рассыпается, и мне становится весело.

– Не тяжело одной в такой глуши, матушка?

– Да разве ж я одна? У меня вон коза есть. Кормилица. Чего на огороде не растет, мальчики мои передают. То бойцов отправят, то сами навестят, а я и рада, – отвечает Аттия. От теплоты в ее голосе мне становится уютно. – Тихо здесь, спокойно. Сюда ехала, видела, какая красота вокруг? Вот и я смотрю. Думала, уже все глаза проглядела, а нет. Завораживает, как в молодости. Ты не сиди. Возьми стакан и отнеси Наилию, пусть выпьет. Голова у него пройдет, добрее станет.