Страница 8 из 11
Архимандрит Наум, 1980-е годы
Решила: не буду лицемерить! Пришла в следующий раз с открытыми ушами, не снимая серег. А Батюшка мне говорит: «Обрати внимание, чем ниже уровень развития, тем больше человек стремится себя украсить. Гляди, вон дикие племена все лицо раскрашивают, кольца и в ушах, и в носу. Ты себе в нос не хочешь ничего повесить?» Я говорю: «Нет!» А батюшка продолжает: «В первую очередь в девушке ценятся интеллект и порядочность, а украшения никакой роли не играют. Сними серьги и не носи больше». Я с очень кислым видом повиновалась. Думала: «Ну вот тебе, зато не лицемерила! Надо вот это мне было идти с серьгами на виду?!» Как мне жалко было их снимать – просто не высказать. Но с грехом пополам смирилась.
Батюшка уже тогда делал попытки говорить со мной о самом главном. Он спросил, не хочу ли я в монастырь? Я сказала, что ни в коем случае! Батюшка так грустно отреагировал: «Значит, замуж хочешь…» Мне как-то от этих слов стало очень стыдно, и я начала оправдываться, что в замужестве меня интересует не само замужество, но не могу же я одна оставаться, я боюсь одиночества. А батюшка сказал, что если Бога узнаешь, то никогда не будешь одинока. Я потом эти слова бесконечно вспоминала и тысячу раз с ними полностью соглашалась. Но тогда я еще была совсем-совсем дикая. Батюшка говорил: «Что же с тобой делать? К монашеству ты не способна. А замуж выдавать – это любому парню жизнь испортить. Ты же как мальчишка, тебе надо было бы мальчишкой родиться, ты такая хулиганка!»
Я уже к тому времени искренне полюбила батюшку, и мне от него что угодно было не обидно слышать. И со всем была согласна: да, я дикая и неорганизованная. В монастырь я совсем не собиралась, но мне хотелось сказать что-то угодное батюшке, что ли, или уж я не знаю, как это так у меня получилось, Господь вразумил, и я ответила: «Батюшка, а вы помолитесь за меня, может, я когда-нибудь стану пригодной для монастыря».
Сказала исключительно из приличия, вовсе о монастыре не думала. Батюшка, как сейчас понимаю, тогда изучал меня, присматривался, на что я окажусь способной.
Мне все казались такими благочестивыми, а я сама себе каким-то гадким утенком. Как-то раз мы пришли к Батюшке с моей теткой Наташей. Я вообще тогда ничего в Лавре не понимала да и до сих пор остаюсь в стороне от Лавры, за что даже очень благодарю Бога: Лавра для меня была, есть и, надеюсь, будет домом Святого Сергия, местом особого благоволения Пресвятой Троицы. Я не узнала бытовой стороны Лавры, но теперь, конечно, понимаю общую схему монастырской жизни.
И вот тогда такая для меня непонятная ситуация. Мы стоим с Наташей у батюшки в приемной, народу, как всегда много. А батюшка был тогда еще очень энергичный, подвижный, он постоянно переходил от одной группы людей к другой, из помещения в помещение.
И вот заходит одна из лаврских трудниц и громко кричит: «Батюшка, благослови мне двух человек!» Слово «благослови» я не могла понять как слово «дай, выдай, направь». Я понимала буквально: благословить – это осенить крестом. Значит, думала я, у нее тут где-то за дверью есть два человека, ждущих благословения. Но потом я быстро поняла свою ошибку, потому что эта женщина (можно сказать, старушка) подошла вдруг к нам с Наташей и спросила, не хотим ли мы помочь на монастырской кухне? Тогда я сообразила, что значит «благословить двух человек». Это значит – послать двух человек из посетителей на кухню поработать. Я совсем не была трудолюбивой, и мне вовсе не хотелось идти на кухню, но я подумала, что отказаться будет большим грехом, и вынуждена была согласиться. Но эта трудница подвела нас к батюшке, чтобы он все-таки и буквально нас благословил. Я думала, батюшка одобрит нас за благие намерения. Но не тут-то было!
Батюшка с удивлением говорит этой рабе Божией: «Да ты что! У тебя что, совсем глаз нет? Куда же ты молодых девчонок на монастырскую кухню отправляешь? А если они там начнут монахов соблазнять? Ты же их совсем не знаешь. А если они окажутся заразными? Да разве так можно?» Мы, конечно, с Наташей чуть от стыда сквозь землю не провалились. Думаю: вот тебе на! Согласились, называется, надо больно было! А батюшка показал на пожилую супружескую пару: «Вот этих бери! Это люди немолодые, испытанные. Гляди, вон у него даже орден есть церковный!» При этих словах батюшка распахнул на мужчине пальто, и все действительно увидели церковную награду. После такого возвеличивания супруги, разумеется, не могли уже отказаться и торжественно прошествовали на кухню, а я сразу же сообразила свою выгоду: мне теперь ничего не надо резать, чистить, мыть – ура! И была очень рада и благодарна батюшке.
Эстония. Кохтла-Ярве
На самовольно выбранном приходе недолго пришлось мне потрудиться. Слишком слаба я была и слишком глупа, чтобы справиться с навалившимися искушениями. Тут я снова сделала попытку отойти от батюшки. Самовольно ушла с места, переехала к владыке А., другу моего отца, уже там презентовала себя как псаломщицу и регента. Владыка благословил меня на приход, но и оттуда я очень скоро убежала. К тому времени в стране уже был открыт первый регентский класс – в Ленинграде, и мы с моей младшей тетушкой надумали туда поступить. Но тетя-то пошла к батюшке за благословением, а я и не подумала. Во-первых, мне было стыдно, что я убежала за один год из двух мест, а во-вторых, я знала, что батюшка тете не благословил поступать, и поняла, что, скорее всего, и мне не благословит.
Когда я находилась в Ленинграде, очень настойчиво молилась. Мне хотелось поступить, и я убеждала Господа, что ведь это же мне будет полезно, а если не поступлю, то могу сотворить страшные поступки (какие – Богу было известно!). И вот так, в таком глупом, наивном дерзновении я пыталась «шантажировать» Господа. Но все же, когда была на Смоленском кладбище, хватило у меня ума попросить у Ксеньюшки не чего-то конкретного, а полезного себе для спасения души. Хотя я очень хотела, чтобы этим полезным оказалась моя учеба в регентском. Но вот меня вдруг все-таки не приняли, и я со страшным ропотом поехала в аэропорт, чтобы лететь к родителям, в Киев. На душе у меня было скверно, и я действительно имела настроение всем все доказать! Но Господь за молитвы моего духовника уже вел меня и не дал ничему плохому случиться. До самолета я дошла четким шагом, стуча огромными каблучищами, а с самолета вышла тихой болезненной поступью, еле передвигая ноги. Пришлось в аэропорту даже переобуться в домашние тапочки, чтобы хоть как-то добраться до дома. Я резко и сильно заболела. Проболела почти полгода, и ничего мне не помогало, я на глазах превращалась в старуху, слабую, немощную.
Конечно, я понимала, откуда такая напасть и где из этой напасти выход. Совершенно очевидно требовалось встать, собраться и поехать к батюшке. Я хотела только попросить прощения и забыть свое неудавшееся псаломщичество. Понимала и верила, что, как только попаду к батюшке, у меня восстановится здоровье, вернутся бодрость и жизнерадостность, но пребывала в расслабленном состоянии и не могла заставить себя подняться, одеться, добраться до поезда. Ни на что не было сил! И вот уже перед самым Великим постом в 1984 году я все же, очень сильно перемогаясь, кое-как решаюсь встать и хоть ползком, но двигаться к своему духовному отцу. Я уже никаких подвигов не хотела, только прощения и исцеления. А батюшка, будто не замечая моего жалкого состояния, говорит: «Вот в Калязине псаломщик нужен, поезжай туда». Я так и ахнула. Говорю: «Батюшка, да уж если на то пошло, то у меня же папа священник, я могу у него на клиросе петь и службу вести».
Батюшка мне на это отвечает: «Вот ты не понимаешь. Смотри, если человек, к примеру, очень голоден, то ему в радость даже сырой морковки погрызть, ведь так?» «Так», – отвечаю. – «А если картошки отварить, это же посытнее будет?» – «Да, – говорю, – посытнее». – «Ну а если полный обед приготовить: из первого, второго, с десертом, пирогами, разными закусками, – то как лучше?» Я говорю: «Ну, конечно же, обед лучше!» Батюшка и делает вывод: «Вот, в еде ты понимаешь, а в духовной жизни – нет. С родителями жить – это как будто одной сырой морковкой питаться, для души мало пользы!»