Страница 152 из 177
И Сильвестр Петрович ласково положил руку на плечо Резену. Тот согласился:
- Не жить!
И спросил:
- Генерал Кронгиорт с реки Сестры не ушел?
- И генерал Кронгиорт не ушел, - ответил Сильвестр Петрович. - Не уйдут они сами, Егор. Их еще гнать надобно. Вот дело доброе господин фельдмаршал Шереметев сделал: прогнал воров из Яма и Копорья, - славная победа оружия нашего. А Кронгиорт держится. Да еще прозевали тут - дурачье! - налетел конными рейтарами на нашу заставу в Лахте, порубил всех смертно...
Покуда беседовали, небо совсем заалело. Багряное огромное круглое солнце показалось над красавицей Невой, свободно и вольно катящей свои воды меж пустынных, болотистых берегов, на которых редко-редко виднелся дымок от человеческого жилья. Барабаны ударили смену, люди пошли по шалашам - будить спящих, ложиться на еще теплую, гнилую, сырую солому.
Когда садились в верейку, Рябов спросил:
- Имя как будет сей крепости, Сильвестр Петрович?
- Будто бы во имя Петра и Павла, - ответил Иевлев. - Петропавловская, будто, крепость. Слышал, что так. Поживем - увидим...
Рябов сильно навалился на весла, верейка ходко скользнула по спокойной реке, кормщик спросил:
- А что, Сильвестр Петрович, ежели нам сейчас поглядеть себе место строиться. Вот - на Васильевском острову. И лес есть, и зверя в лесу не считано, и вроде посуше можно чего отыскать...
Разбудил Ванятку, кинули в верейку топор, лопату, нож от зверя и поплыли к Васильевскому. Солнце стояло уже высоко, остров был тих, только птицы перекликались в молодой березовой листве.
Долго искали место посуше, чтобы выйти на берег, нашли; проголодавшись, поели сухарика, запили невской вкусной водой.
- Чего мы сюда заехали-то, тять? - спросил Ванятка.
- Избу строить надобно! - ответил Рябов. - Жить здесь станем. А поблизости Сильвестр Петровича хоромы возведутся с прошествием времени.
- Избу! Тоже! - разочарованно произнес Ванятка. - Кто же в лесу-то строится? Возвернулись бы, тять, в Архангельск, городище, и-и! И Гостиный двор, и пристани, и другой двор, а тут чего?
Рябов усмехнулся, сказал коротко:
- Не моя, брат, воля!
И поставил топором зарубку на старой сосне. Сильвестр Петрович отошел шагов на полсотню и тоже ударил топором - раз и другой...
Между болот, валов и страшных всех врагов
Торги, суды, полки и флот - и град готов.
Ломоносов
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1. ФЛОТА ГАРДЕМАРИН
Еще с вечера Таисья взбодрила сдобное тесто для пирогов, а задолго до рассвета затопила печь и разбудила лоцмана, только ночью вернувшегося из Кроншлота.
Иван Савватеевич, виновато и в то же время строго покашливая, потянулся было за старыми, привычно разношенными рыбацкими бахилами, но Таисья велела нынче одеться во все самое наилучшее, и Рябову пришлось вынуть из сундука туфли с пряжками, камзол с двадцатью четырьмя серебряными пуговками и кафтан с вышитым на рукаве штурвалом и компасом - особый знак, который положено было носить первому лоцману Российского корабельного и морского флоту.
- Может, попозже ризы на себя вздевать? - спросил Рябов. - Обедня, я чай, не враз зачнется?
- При нем станешь одеваться? - спросила в ответ Таисья. - Некоторые гардемарины еще вчера поутру приехали...
Помолчала и вздохнула:
- Лед как бы не тронулся. Я выходила - глядела: взбухла река, вспучилась... Как тогда будем?
- Два года ждали, еще две недели подождем! - молвил лоцман. - Не пропадет парень. На Адмиралтейской стороне дружки у него, и в Литейной. Прокормится...
Он еще раз строго покашлял и стал вколачивать ноги в туфли. От новой обуви у него всегда портилось самочувствие, особенно же не любил он эти плоские, скрипучие и жесткие туфли, которые должен был носить при всяких церемониях. И с чулками он изрядно мучился, они вечно съезжали с ног, их надо было подтягивать и особыми застежками прицеплять к подвязкам.
- Ишь ты, чертова обедня! - ворчал он, прохаживаясь по спаленке, стены которой были вплотную увешаны пучками сухих трав: Таисья унаследовала от покойной бабиньки Евдохи ее умение лечить травами и мазями и не без успеха пользовала болящих моряков на берегу Невы теми же средствами, которыми лечила бабинька Евдоха на далекой Двине. - Ишь ты, с этими туфлями, да пряжками, да чулками! - ворчал кормщик, удерживая себя от более крепких слов. - Вон теперь и ходи цельный день заморской чучелой...
Не надевая камзола и кафтана, он побрился перед маленьким стальным зеркальцем, умылся и стал столбом в дверях, ожидая завтрака. Но завтрака никакого не было, и Таисья словно бы совсем не замечала мужа: высоко подоткнув подол и показывая свои красивые, смуглые и легкие ноги, она березовым веником, по двинскому обычаю, шаркала некрашеные полы, оттирала их песком и шпарила кипятком из чугуна. Все здесь в кухне было перевернуто вверх дном, и Ивану Савватеевичу ничего не оставалось иного, как еще раз вопросительно покашлять и выйти на улицу, на лавочку для препровождения времени.
- Водицы-то принести? - спросил он, накидывая полушубок.
- Наносила уже! - ответила Таисья тем голосом, которым отвечают все жены в случаях таких домашних авралов. - Еще бы завтра вспомнил про водицу-то! Да оденься потеплее, Савватеич, не лето еще!
Савватеичем она стала называть его недавно, и это немного огорчало Рябова.
- Савватеич! - сказал он из сеней. - Выдумала! Стар я, что ли?
Она обернулась, взглянула на него своими всегда горячими глазами и с той улыбкой, от которой у него до сих пор падало сердце, сказала:
- А и не молодешенек, Ванечка, не тот уже, что меня увозом венчаться увозил. Да и как я тебя, такого сокола, позументами обшитого, Ванькой звать буду? Прогонишь меня из избы - куда денусь... Покажись-ка на свет!
Он шагнул вперед с полушубком на одном плече и, предчувствуя подвох, смущенно и просительно посмотрел на Таисью. Она долго в него вглядывалась, держа в руке веник, тяжело дыша от работы, глаза ее щурились, и было видно, что она едва сдерживается, чтобы не захохотать.
- Ну чего? - почти обиженно спросил он. - Чего разбирает?
- Вот перекрещусь! Вот, ей-ей, - торопливо, чтобы договорить не засмеявшись, и все же смеясь, говорила она. - Давеча генерала хоронили, из католиков, что ли... Ну, гроб у него... Ей-ей, Ванечка, ну что вот твой мундир! И позумент пущен! И серебро на нем...