Страница 72 из 83
В Йоханнесбурге я сразу же выхлопотал разрешение выставить свой кораблик в парке Странников. Название "парк Странников", казалось мне, особенно хорошо подходит к нам.
В день прибытия "Тиликума", рано утром, я отправился на товарную станцию и спросил шефа, как обстоят дела.
- О, - сказал он, - все отлично. Только вот лошадь отбила случайно у вашего челнока (он так и сказал - "челнок"!) нос.
Понятно, я тут же кинулся на платформу, возле которой стоял вагон с "Тиликумом". В самом деле, носовое украшение - драгоценная индейская резная фигурка - валялось на полу.
- Из соседнего вагона забрело несколько лошадей. Штучка-то эта, честно говоря, дрянненькая. Я вполне могу понять эту лошадку, - утешал меня железнодорожник. - Но Управление железной дороги наверняка распорядится изготовить для вас новую, а может, вы выберете даже что-нибудь и посовременнее.
К счастью, Рэй отыскал отличного столяра, который с моей помощью и за счет железной дороги снова приладил к штевню "Тиликума" отбитую носовую фигуру.
Выставка имела большой коммерческий успех. Однажды ко мне пришел некий мужчина:
- Известно ли вам, капитан, что вы побили рекорд?
- Нет, - отвечал я, - рекорд будет побит лишь тогда, когда я снова буду в Америке.
- Я так не думаю. Йоханнесбург расположен на высоте 1800 метров над уровнем моря. Так высоко наверняка не забирался еще никогда ни один морской корабль.
Когда он ушел, я похлопал старину "Тиликума" ладонью по палубе:
- Ну, парень, этак я, пожалуй, стану еще и почетным членом клуба альпинистов!
Через неделю с помощью Рэя и полусотни африканцев я погрузил "Тиликум" на платформу, и поезд доставил нас в Ист-Лондон - порт южнее Дурбана. Там мой кораблик, свежеокрашенный, нарядный, закаленный в сражениях с океаном, снова закачался на волнах. Не хватало только нового напарника.
Эрвин Рэй приехал на побережье вместе со мной. Я чувствовал, что ему не терпится что-то мне сказать. Наконец он решился:
- Джон, у меня к тебе большая просьба.
- Заранее обещаю исполнить, говори!
- У меня есть один родственник, который охотно пошел бы с тобой до Лондона.
- Но это просто великолепно! Я как раз ищу себе кого-нибудь.
- Но он не моряк.
- Я его выдрессирую: впереди у нас еще 10 тысяч миль.
- Это еще не все: вероятно, у него чахотка.
Что мне было делать? Я был так обязан Рэю. И я сказал:
- Веди его сюда.
Так и нанялся ко мне Гарри Гаррисон. Роста он был среднего, худой, щеки впалые, силой, как видно, не отличался. Однако, судя по всему, парень он был смекалистый, и впечатление производил самое благоприятное.
"Ханнес, - подумал я, - ты приветил уже немало диковинных птичек. Почему бы не пригреть и эту?"
И мы отправились в путь. Попутный ветерок ходко гнал нас к мысу Доброй Надежды, до которого оставалось около 450 миль. Опасаясь вызвать тоску у моих читателей, я все же обязан сообщить, что морская болезнь не пощадила и Гарри. Но он принадлежал к тому сорту людей, которые живут по правилу: помирать так помирать - зачем же хрипеть? Он ничего не говорил, ничего не ел, ничего не пил, но быстро усвоил свои обязанности и честно их исполнял. Только вот стряпать я его так и не смог уговорить. Мы сошлись на том, что готовить для себя я буду сам, а он зато будет стоять вахту лишних два часа.
Мыс Доброй Надежды называется так, вероятно, потому, что издавна у людей теплилась робкая надежда, обогнув его, остаться в живых. От первого шторма мне удалось укрыться в бухте Мосселбай. Второй шторм прихватил нас в открытом море, примерно в 45 милях от мыса. "Тиликум" спасался обычным способом - на плавучем якоре. В этот день мой напарник в первый раз раскрыл рот.
- Мистер Восс, приходилось ли вам когда-нибудь встречаться с Летучим Голландцем?
- Конечно.
- А когда, можно полюбопытствовать?
- Всякий раз, как я выпивал слишком много плохого виски.
Гарри снова замолк и молчал несколько дней, пока мы не пришли в Капстад [город в ЮАР, административный центр Капской провинции; современное название - Кейптаун]. Я полагал, что его интерес к мореплаванию уже иссяк и он постарается меня покинуть. Однако он еще раз подтвердил свое непременное желание идти со мной до самой Европы. На суше он еще что-то ел, но от длительного поста во время плавания и от морской болезни исхудал настолько, что стал напоминать мачту Летучего Голландца.
В Капстаде нас снова встречали с огромной помпой: о нашем плавании сообщали теперь газеты во всем мире. В каждом порту нас поджидал репортер. Лакстону, я думаю, жизнь была не в радость из-за этой конкуренции.
14 апреля мы выходили из Капстада. С мола нам махали платочками тысячи людей, пароходы гудели (оказывается, и эти проклятые коптилки тоже способны на что-то доброе!). Спортсмены из яхт-клуба долго сопровождали нас и повернули к дому уже далеко от порта. Стоило нам оказаться в открытом море, как Гарри снова затеял игру в молчанку и перестал принимать пищу. Ну что ж, нет худа без добра: все те вкусные вещи, что принесли нам на дорогу капстадские друзья, ел я один. Эх, Уильяма Рассела бы сюда! Как отлично он стряпал и как интересно рассказывал! Впрочем, по службе я не имел к Гарри никаких претензий. Он безропотно переносил свои страдания, только вот к обеденному столу мне его было не заманить.
Свежий зюйдовый бриз полным ходом мчал "Тиликум" к Пернамбуку [ныне Ресифи - порт в Бразилии, административный центр штата Пернамбуку]. Дел срочных у меня не было, и я всерьез задумался о судьбе Гаррисона. В своем вахтенном журнале мне довелось уже однажды ставить крест против одного имени. Неужели теперь мне придется написать "Умер в море" рядом с именем Гарри Гаррисона?
Я жестоко упрекал себя за то, что согласился взять его на "Тиликум". В конце концов я решил уйти с курса и уклониться слегка к норду, с тем чтобы на половине пути через Атлантику сделать стоянку на острове Святой Елены.
Через 17 дней после выхода из Капстада мы бросили якорь в бухте Сент-Джеймс на северо-восточном берегу острова. Здесь мы были в полной безопасности от зюйд-остового пассата, в чьих владениях теперь обретались.