Непотопляемый 'Тиликум'

Мы тотчас же переключились на устриц и шелушили их и в завтрак, и в обед, и в ужин.

От Инверкаргилла мы пошли короткими дневными переходами вдоль побережья. Но человеку на море никогда не следует расслабляться. Неподалеку от Данидина нас прихватил сильнейший вестовый штормяга. "Тиликум" мотался на плавучем якоре, как в пляске святого Витта. Не знаю уж, волны тому были причиной или устрицы, но моего Эдварда укачало. Так случается со многими людьми: плавают они по морям, долго плавают и считают уже, что застрахованы от морской болезни. Тут-то она на них и наваливается! Эдвард клялся, что никогда больше не станет есть устриц, а в ближайшем же порту вообще покинет "Тиликум".

Не сомневаюсь, что благосклонный читатель уже заметил те трудности, которые я испытываю, разматывая свою пряжу. В море в общем-то ведь ничего не случается, совсем ничего. Или, скажем, ничего такого особенного, что не повторялось бы изо дня в день. Конечно, дневник одного капитана для другого капитана - чтение не менее увлекательное, чем детективный роман, даже если в нем содержатся всего лишь одни только записи о направлении ветра и курсе. Но много ли капитанов будут читать эту мою книгу? Так вот, я записи в своем судовом журнале повторять здесь не собираюсь.

А если во время плавания все же что-то и случается, то длится это по большей части считанные минуты, а то и секунды. Когда Луи унесло за борт, вал перекатывался через судно самое большее пять секунд. Спустя следующие пять минут я уже знал, что никогда его больше не увижу, даже если проищу еще несколько часов.

Переход через полосу прибоя у австралийского побережья длился три минуты. Если бы я стал его описывать, вы потратили бы на чтение больше времени, чем я тогда на сам маневр. Точно так же и со штормом: я верил в свое судно и в плавучий якорь. Вот и все.

Нет, всяческие там переживания всегда связаны у моряка с берегом и с другими людьми. А море - море успокаивает нервы. Следует признать, однако, что не на всех людей действует оно подобным образом. Во всяком случае мистер Доннер покинул-таки меня в ближайшей гавани и снова стал показывать за деньги свое татуированное тело.

К счастью, в каждой гавани я обязательно находил какого-нибудь молодого человека, который развлечения ради охотно соглашался пройти со мной очередной отрезок пути вдоль побережья. Новозеландцы - заядлые парусники, а кое у кого из них уйма свободного времени.

Я тоже не спешил. Истинный парусник должен в первую очередь руководствоваться ветровой обстановкой. Если бы я двинулся к северу Австралии летом, то меня ожидали бы частые штили, а то и встречные норд-вестовые ветры. Зимой же (при +30ь) меня отличным образом погонит туда попутный зюйд-остовый пассат.

Поэтому я посещал почти каждую гавань, что была на моем пути. И конечно же меня сразу избирали почетным членом местного яхт-клуба. В большинстве случаев я делал после этого доклад и принимал участие в большом праздничном пиршестве. Однажды, было это в Крайстчерче, после обеда возникли сомнения относительно моего метода прохождения через полосу прибоя. Само собой разумеется, я сразу же предложил пари. После некоторых препирательств мы сошлись наконец на том, что я должен буду пройти бары возле Саммера, предместья Крайстчерча, где прибой особенно сильный. Поскольку для "Тиликума" там слишком мелко, проходить через прибой я буду на маленьком рыбачьем боте длиной всего пять метров. Двое из моих новых друзей, уверовавших в мои способности, согласились идти со мной гребцами.

28 февраля мы приехали на трамвае в Саммер. Невозможно описать мое удивление, когда я увидел на пляже несколько тысяч стоящих шпалерами зрителей. Играл даже духовой оркестр. Для людей наше пари превратилось в большой народный праздник.

Мы отошли от берега и погребли к полосе прибоя. Оба моих спутника были ловкими и опытными парнями. Когда вал нагонял нас, они гребли не очень сильно - лишь бы бот стоял на месте, когда же вал прокатывался и обгонял нас, гребцы наваливались изо всех сил. Через прибой мы прошли вполне благополучно. Оставалось только вычерпать из бота воду: прибою удалось-таки хлестануть нас разок.

Итак, пролог прошел вполне успешно. Теперь начиналось само представление. Чтобы хоть как-то отблагодарить зрителей за столь теплое внимание, мы быстренько придумали один трюк.

Совсем рядом с прибоем мы развернули бот к волне бортом. По берегу пронесся вопль, люди кричали и махали нам руками: ведь первая же прибойная волна неминуемо должна была нас опрокинуть. Однако зрителям с берега не был виден наш плавучий якорь, который я подтягивал за вытяжной линь. А прибой все ближе, вот уже грозный, ревущий вал готов обрушиться на нас, но - хлоп! - я отпускаю вытяжной линь, якорь забирает воду, и наш бот тут же резко разворачивается на 90ь и становится штевнем к волне.

Я снова выбираю вытяжной линь, хотя мы находимся уже в полосе прибоя. Бот опять начинает разворачиваться бортом к волне. На нас с шипением наваливается очередная водяная глыба, а мы - раз! - и уже снова принимаем ее носом.

Народ на берегу не мог видеть моей игры с плавучим якорем, и поэтому наш спектакль имел огромный успех. Когда мы, преодолев бар, гребли в маленькую лодочную гавань, восторженные зрители кричали нам слова приветствий, а оркестр играл матросские песни.

Нечего и говорить, что вечером в яхт-клубе все мы трое были самыми почетными гостями. Но самый большой сюрприз ожидал меня на следующее утро. Директор Общества трамвайных линий вручил мне чек на 50 фунтов.

- Такой выручки на участке Крайстчерч - Саммер нам никогда уже больше не видать, капитан Восс!

Газеты ежедневно писали о нас, и "Тиликум" стал самым популярным судном на острове. Спустя несколько дней ко мне пожаловала делегация маори. Вождь разразился длинной благодарственной речью в мой адрес.

- Вы доказали, что наши старинные предания, рассказывающие о переходе через Тихий океан на пирогах, не лгут. Мы благодарим вас за это.

И я стал их почетным вождем.

"Ну, Ханнес, - сказал я себе, - дела-то твои наладились. Оставайся-ка ты в Новой Зеландии!"