Страница 13 из 21
Он знал, что рискует не застать ее дома, придя к ней в тот день, когда она занималась расследованием убийства, однако желание увидеть ее по-настоящему было слишком сильно, фотографии уже не удовлетворяли. Потребность быть рядом с ней, вновь почувствовать ее присутствие и ту связь между ними, которую он впервые ощутил, когда увидел ее по телевизору в репортаже с места убийства Николь Хансен, была непреодолима. И хотя тогда он видел ее только на экране, а не вживую, то первое ощущение не было похоже ни на что испытанное им в жизни. Любовь с первого взгляда. Да и как можно было не влюбиться? Трейси была высокой, светловолосой и красивой. Он начал преследовать ее всякий раз, когда она покидала свою квартиру на Кэпитол-хилл. Однажды даже сел за соседний столик в кафе, но заговорить с ней так и не смог. И все же, чем лучше он ее узнавал, тем яснее понимал, что его влечет к ней не только физически. Между ними явно существовало духовное родство. Он задавался вопросом, не она ли та самая половинка, с которой ему суждено прожить жизнь. И отвечал на него – да, это она.
Когда она уехала в Седар Гроув, ему показалось, что в его жизни открылась зияющая дыра, ему было так неудобно жить, как будто он потерял руку или ногу. Без нее он ощущал себя только половиной человека. Чтобы быть целым, ему необходимо было быть рядом с ней. Не все время, конечно – ведь у него работа и семья, – но иногда ему удавалось вырваться к ней на денек-другой. Однажды он даже сидел в суде, где проходило слушание по делу Эдмунда Хауса. Там-то он и сфотографировал ее несколько раз. Но особенно ему нравился тот снимок, где она стояла на крыльце ветеринарной клиники в Пайн Флэт. Ему удалось снять ее лицо крупным планом. Изумительный получился кадр, прямо дух захватывает. От холода щеки у нее раскраснелись, что придавало ей юный, почти девический вид. Снежинки кружили вокруг ее лица, а глаза, ослепительно-синие, казалось, были устремлены прямо на него. Сила ее взгляда была такова, что он даже опустил тогда камеру и тоже стал смотреть на нее. Вот такая у нее была над ним власть. Потом он понял, что она разглядывает вовсе не его, а его автомобиль. Он тогда очистил ветровое стекло дворниками, чтобы сфотографировать ее, и это выделяло его машину среди других.
К счастью, Трейси тогда вошла обратно в клинику и дала ему время смыться.
Он взглянул на дом в тот самый момент, когда осветилось окно кухни. Она дома. Его риск оправдался. Он поднес к глазам бинокль, навел его на крайнее окно слева и увидел, как открывается дверца холодильника. Ее он увидел, когда она закрыла холодильник, и еще раз, когда она прошла мимо окна. Затем окно погасло. Тогда он направил бинокль на раздвижную стеклянную дверь справа – ее спальню. Но там свет не зажегся, и тогда он сместился чуть вправо, на вторую раздвижную дверь – выход на террасу из гостиной. Трейси никогда не опускала там жалюзи, – из-за вида на гавань, вне всякого сомнения, – но сейчас было слишком темно, чтобы увидеть ее в комнате, а шансов на то, что она выйдет на балкон, было мало – дождь все-таки, да и час поздний.
Он все же разглядел в темноте слабое голубое свечение. Ее лэптоп. Она часто работала там, за большим обеденным столом, иногда часами напролет. В такие ночи ему радостно было просто сидеть у нее во дворе и знать, что она рядом. Но сегодня он жаждал большего. Он жаждал ее саму.
Когда пять минут прошли и у него заломило суставы, он сказал себе, что подождет еще пять. Пять превратились в двадцать. Голубой свет погас. Его сердце забилось чаще. Он перевел бинокль на окно спальни. Свет зажегся мгновенно. Но окно было закрыто портьерой.
Он выругался, глубоко разочарованный тем, что не увидит ее даже на секунду.
Свет погас. Серо-голубые тени заплясали изнутри по шторам. Значит, она легла в постель, смотрит телевизор. Нехотя он принялся собирать вещи, чтобы уйти, как вдруг его осенило. Конечно, это тоже рискованно, как тогда, с петлей. Его внутреннее жюри еще не приняло окончательного решения о том, стоит идти еще и на этот риск или нет. В конце концов, все зависит от результата.
Он шагнул из куста, не давая себе времени передумать. Ботинки чавкали в сыром, как губка, газоне, оставляя на нем глубокие отпечатки, полные воды. Свет не вспыхнул, и тогда он поднял руки и помахал ими у себя над головой. Ничего. Он сделал еще шаг и опять замахал руками.
Поток света залил двор.
Он быстро убрался в кусты и поднес к глазам бинокль, чувствуя, как в предвкушении быстрее бежит по жилам кровь.
И тут же увидел ее – она стояла у стеклянной двери, далекая, словно видение, и в то же время такая настоящая. На ней была длинная футболка, которая доходила ей до середины бедер. Он никогда раньше не видел ее ног, не видел ее в платье, всегда только в джинсах или брюках. Ноги у нее оказались точно такие, как он себе и представлял – длинные, стройные, загорелые. Он даже подался вперед, так его тянуло к ней, тянуло выйти на свет, чтобы Трейси увидела его, но он поборол в себе желание это сделать. Нельзя. Пока нельзя. Она его еще не знает. Решит, что он просто чокнутый. Надо, чтобы сначала она увидела его в другой обстановке, где он сможет показать, как сильно он ее любит. Но до тех пор придется потерпеть. До тех пор придется довольствоваться такими мгновениями, как это.
Глава 13
Рано утром следующего дня Трейси и Кинс сидели с Риком Серабоне в переговорной здания суда округа Кинг, пили черный кофе и просматривали результаты судмедэкспертизы из комнаты в мотеле на Аврора-авеню. От недосыпа Трейси чувствовала себя отупевшей. Прожектор еще дважды вспыхивал прошлой ночью. Но она больше не вставала. Зато теперь тупая боль пульсировала в висках и в макушке, а от таблетки ибупрофена, которую она приняла, заныл пустой желудок. Судя по осунувшемуся виду Кинса, тот чувствовал себя ненамного лучше.
– Может, он просто забыл, – предположил Воробей. Он сидел, нянча между ладонями картонный стаканчик с кофе. Речь шла о том, почему в мотеле везде были отпечатки Уолтера Гипсона, но ни следа его ДНК. – Он же не мог прийти туда в перчатках, верно? Он убил, пошел в ванную, надел там перчатки, вернулся и стал все вытирать, но к тому времени уже не мог вспомнить, чего он касался, а чего – нет.
– Поверить не могу, чтобы такой осторожный тип, как он, мог забыть хоть про один отпечаток, – возразила Трейси.
– Он прижигал ей ступни. Если он делал это для того, чтобы ускорить процесс, значит, он торопился и мог допустить небрежность.
– Или просто хотел, чтобы она сильнее мучилась, – сказала Кроссуайт.
Серабоне снял пиджак и аккуратно повесил на спинку соседнего стула. На белой крахмальной сорочке даже с лупой нельзя было найти ни складочки, а красный галстук был прямо как предупреждающий знак: «Осторожно. Представитель власти». В то утро у него начинались слушания по новому делу.
– Так что нам известно наверняка? – спросил он.
Через сорок восемь часов, по закону, должны состояться слушания о причинах содержания Уолтера Гипсона под стражей, во время которых Рик должен будет убедить судью в том, что есть веские причины считать его возможным убийцей Анжелы Шрайбер.
– Танцовщицы из «Пинк Паласа» подтверждают, что он часто у них ошивался, – сказал Кинс, проглядывая показания свидетелей, которых опрашивали Фац и Дел. – Похоже, что раз Шрайбер даже привела его в гримерку.
– Он этого не отрицает, – сказала Трейси.
– И видео с парковки у «Пинк Паласа» подтверждает, что Шрайбер уехала с ним сразу после часа ночи, – добавил Кинс.
– Что он также признает, – повторила Трейси.
Кинс пролистал несколько страниц доклада.
– Список телефонных звонков с его мобильного указывает, что в последние два месяца он часто звонил Шрайбер…
– Он и сам так говорит.
– В тот вечер вышка мобильной связи засекала сигналы его телефона и телефона Шрайбер одновременно.
– Но вышка на восточном берегу озера Вашингтон подтверждает и сигнал с его телефона как раз в то время, когда Гипсон, по его словам, вернулся домой.