Страница 21 из 36
— Не хотите? Я даю день на то, чтобы вы решились! Завтра я спрошу вас и, если вы не согласитесь, — я немедленно уезжаю в Реймс и… сделаю все сам…
Не прощаясь, он резко повернулся от нее и пошел к выходу из сада. Она осталась сидеть, подавленная, готовая лишиться чувств. Страшные картины вставали перед ней. И одна яркая мысль вдруг предалась в голову:
— Боже мой! Боже мой! Что я сделала! Что я сделала!..
Опять ночь без сна, ночь, полная пытки… часы, когда вся прежняя жизнь пробегает в одну минуту перед воспаленными глазами. Что делать? Где решение? С кем идти? Правду ли говорит этот сумасшедший? Какие у него страшные глаза! Помогать ему? Боже мой! Никогда! Предоставить всему идти так, как оно идет?.. А если убийство? Ну, что ж! Гак и надо! Так суждено… Но нужно ответить этому маньяку. Он ждет. Что ему сказать?
Утро серым, мутным светом влилось в окно, а решения не было. Она встала с постели, измученная, разбитая, с синими кругами под глазами. Она не знала, что сказать Ринову, когда он придет, и боялась этой встречи. Она ходила по комнате из утла в угол, садилась, вскакивала и снова ходила. До его прихода оставалось полчаса, а решения не было. И вдруг она схватила листок бумаги, торопливо набросала: «Нет, не могу!», позвала Розу, велела ей отдать записку Ринову, когда он придет, и, крадучись, вышла из дома по заднему ходу. Она быстро шла, почти бежала, не зная куда, зачем, — лишь бы подальше от этого страшного человека. Несчастный калека, кокаинист, маньяк, — он внушал ей отвращение и страх. Она пыталась вызвать в себе то сочувствие, которое питала к нему во время его рассказа, — и не могла. Что-то мешало ей и она не знала, что.
Она вернулась домой под вечер и Роза передала ей записку Ринова. Неровным, дрожащим почерком было нацарапано: «Вы недостойны имени женщины! Вы — самка, баба! Я никак не думал, что вы так привязаны к этому дьяволу. Теперь я это ясно понял. Вы по-прежнему любите его. Впрочем, черт с вами! Я уезжаю еще сегодня и ваш любовник не уйдет от меня. Не вздумайте помешать мне. Не лезьте в эту историю — я и вас прихлопну!»
Вера не обратила внимания на грубый тон письма. Одна мысль поразила ее. Она еще раз прочла записку и вдруг ей стало ясно и понятно все. И бессонная ночь, и страшные картины, и страх перед Риновым и мучительные колебания. «Вы по-прежнему любите его…» Да. Это правда! Она любит Зибера. Она любит его даже таким, каков он по рассказам Ринова. Она видела его насмешливое лицо, он звал ее, он был дороже всего и всех… Только теперь она поняла, что каждая ее мысль была с ним, всякий ее вздох был о нем. Она забыла… простила ему все в эту минуту, когда опасность была за его спиной…
В тот же день, бросив кудахтавшую от удивления фрау Берту, Вера ехала на вокзал, к западному экспрессу. В автомобиле, на вокзале, в людской толпе, в вагоне, одна мучительная и радостная и почему-то жутка я мысль журчала, как ручей, гремела, как яростный шквал, нежно баюкала: «Люблю… люблю… люблю…»
Глава 46
РАЗГРОМ АНГЛИЧАН У БЕНАРЕСА
В течение пяти дней в далекой Индии, на фронте в 200 км. длиной, между Горакпуром и Аллахабадом, шел тяжелый бой советско-индийско-афганской армии с английскими войсками.
Не ожидая подкреплений из Австралии, Канады и Новой Зеландии, англичане рискнули и перешли в наступление на Лукнов и Канпур. В 100 километрах от этих двух городов британская армия наткнулась на упорное сопротивление советского авангарда. Медленно отступая, передовые красные части дали возможность подойти и развернуться главным советским силам, подкрепленным массой индийских сипаев и афганцев. После этого красные войска перешли в контрнаступление и оттеснили британскую армию на фронт Горакпур-Аллахабад. Здесь, благодаря прибытию подкреплений из Австралии и Новой Зеландии, командующий английскими силами задержался и принял бой.
Занимая все новые и новые индийские провинции, советское командование, с первого же дня вторжения в Индию, всячески поощряло добровольческое вступление индусов в свою армию, благодаря чему к ней примкнули в разных областях десятки тысяч солдат-сипаев. Они были выделены в отдельную индийскую армию, которая, благодаря своей организованности, стала кадром для дальнейших воинских формирований из индусов-добровольцев. Когда завязался бой на линии Горакпур-Аллахабад, советскому командованию пришлось использовать сначала сипаев, а потом ввести в бой индусов, еще не закончивших свою спешную подготовку.
Было решено бросить массу индусов на каком-нибудь участке фронта, чтобы смертью этих десятков тысяч проложить дорогу вперед регулярным войскам. Рассчитывая на ненависть индусов к англичанам, советское командование решило бросить сипаев и индийских добровольцев на какой-нибудь слабый участок фронта. Начиная с 2-х часов ночи, советская артиллерия повела усиленный огонь по центру английского расположения, чем британский главнокомандующий был введен в заблуждение. Приняв простую демонстрацию за подготовку атаки в широком масштабе, он собрал в центре и на правом фланге все резервы. Между тем, как только начало светать, советское командование закончило сосредоточение индусов и бросило их в атаку на левый фланг.
Атака эта была полной неожиданностью, так как сосредоточение колоссальной массы людей прошло с удивительной быстротой и точностью и не было замечено британцами. Весь главный удар был направлен на тесный, пятиверстный фронт, занятый дивизией английского генерала Дэвиса, состоявшей из мусульман, которых индусы особенно ненавидят. Впереди атакующих шли 10 000 гурхов и сикхов, которые с ужасающей яростью бросились на мусульман. В течение часа дивизия Дэвиса мужественно отбивалась, расстреливая индусов в упор из пулеметов. Но на смену убитым становились сотни других — и скоро лавина бронзовых демонов затопила английские окопы. В прорыв были брошены две советские дивизии. К 12 часам дня левый фланг был совершенно отрезан от центра и начал быстрое отступление на Бенарес. Дивизия генерала Дэвиса и две соседний дивизии были частью уничтожены, частью взяты в плен.
Британская армия начала отступление на юго-восток. Советские войска шли по пятам. В следующую неделю были взяты Патна и Гайя. До Калькутты оставалось около 400 километров.
Первая американская армия в 100 000 человек прибыла в Гавр и была немедленно переброшена к Амьену против германских войск. К этому времени германо-советские войска наступали уже с линии Абервиль-С. Кентен-Нешато-Бельфор. Армии американцев, как и французским войскам, пришлось поспешно отходить. Вскоре прибыли еще 400,000 американцев, но прежде, чем эти войска были переброшены на предназначенный им участок фронта, шедший в течение недели грандиозный бой на линии Нешатель-Компьен-Шалон-на-Марне-Бельфор закончился отступлением французских войск. Американцы ограничились только прикрытием истомленных французских солдат в тех местах, где неприятель напирал особенно яростно. Советская кавалерия захватила Санли. До Парижа оставалось около 40 километров.
Штаб второй армейской советской группы разместился в Реймсе; сюда же приехали Зибер и Лозин. Поддерживая непрерывную связь с Лерхе, Лозин узнал, что журналист и его помощники с подложными французскими паспортами пробрались за советскими войсками в Реймс. Здесь Лозин встретился с Лерхе и журналист с довольной улыбкой показал бумагу, только что полученную от правительства Франции через французских шпионов, с которыми Лерхе встречался. Эта бумага была от имени французской коммунистической партии; в ней говорилось, что Жан Коллар (это имя стояло в паспорте Лерхе) состоит в партии коммунистов и известен, как энергичный работник на пролетарской ниве. Подписи: Анжель и Руайо, лидеры партии. Подобные же бумаги были выданы трем помощникам Лерхе. Лозин был поражен.
— Анжель! — воскликнул он. — Чтобы этот ярый коммунист выдал такую бумагу! Как вы объясняете это, Лерхе?