Страница 14 из 28
О былой откровенности между ними не было и помина. В глазах Лозина Зибер читал теперь не преданность, а глухую ненависть и сдержанную ярость. Они встречались каждый день, как председатель и секретарь организации, обменивались впечатлениями по текущим делам и расходились. Встречи происходили, главным образом, в квартире Зибера; иногда на улицах, на бульварах, в кафе. Разговоры были отрывисты, коротки, оба не глядели друг на друга, но каждый понимал чувства и мысли другого и это давало все новую пищу народившемуся чувству раздражения и взаимной неприязни. Это чувство обострилось еще сильнее, когда Лозин среди груды почты, полученной Зибером, увидел два письма Веры из Риги. Ее почерк был настолько характерен, что ошибиться он не мог.
В свободное от дела время Лозин уходил к себе домой, в опустевшую квартирку на Монмартре и здесь с неудержимой силой овладевали им воспоминания о Вере. Все те оскорбления и обиды, которые она нанесла ему за последнее время, не оттолкнули его от Веры. Временами он совершенно забывал про ее измену. Во всем случившемся он обвинял исключительно Зибера. Мысль об измене жены казалась ему настолько ужасной, что он иногда хотел уверить себя, что между Зибером и Верой не могло ничего произойти, что все это плод его собственной фантазии, что все признания Веры вызваны тем, что он надоел ей своими сценами ревности. Но сейчас же им овладевали другие воспоминания, воспоминания о мелких, характерных сценках, отдельных словах, фразах, улыбках Веры, которые снова убеждали его, что между Верой и Зибером была связь…
В этих противоречивых заключениях, в борьбе оправдывающих и обвиняющих Веру предположений — в душе Лозина народилась навязчивая идея: найти безусловное доказательство измены Веры. Ему казалось, что он сумеет найти это доказательство, если достанет письма Веры к Зиберу из Риги. В этих письмах он увидит правду об отношениях жены и Зибера… Он должен найти эти письма во что бы то ни стало, хотя бы ему пришлось перерыть всю квартиру Зибера, разгромить все, убить самого Зибера…
Лозин бывал почти каждый день на квартире у Зибера. Он знал приблизительно, где, с наибольшей вероятностью, могли быть письма Веры; он знал, что все секретные письма, бумаги и телеграммы Зибер прятал и замыкал на ключ в два верхних левых ящика письменного стола. Но, чтобы открыть их, нужны были ключи, нужно было, чтобы Зибер отсутствовал и чтобы его отсутствие продолжалось некоторое время, а между тем, Зибер никогда не оставлял Лозина одного в квартире. Время проходило, а Лозину не удавалось приступить к исполнению задуманного плана.
В одно из своих посещений, когда Зибер, сидя в стороне от письменного стола, читал принесенную Лозиным смету расходов «Союза», Лозину удалось с бесконечной осторожностью снять при помощи воска слепки с замочных скважин двух левых ящиков письменного стола. По этим слепкам он заказал ключи. Таким же путем ему удалось достать ключ и от входной двери квартиры Зибера. Но все это не изменило положения… Зибер по-прежнему не оставлял Лозина одного, а проникнуть в квартиру Зибера в его отсутствие, не зная, когда он вернется и рискуя быть пойманным, Лозин не решался. Оставалось ждать удобного случая, и Лозин ждал…
Подписавшись фамилией Лури и указав на бланке почтамта вымышленный адрес, Зибер отправил в Лондон следующую телеграмму:
«Артур Нокс Завойко Гайд-род 5 Лондон.
Прошу сделать перевод девятого десятого точка Париже числа одинаковы».
Итак, война Европе была объявлена! Еще несколько дней — и «Союз расплаты за Россию» должен был потрясти европейское спокойствие…
Глава 16
КРОВАВЫЙ ПРОЛОГ
Девятого числа Париж и, в особенности, те части его, которые прилегают к Восточному вокзалу, с раннего утра принял праздничный вид. Гигантский город был украшен национальными флагами, живой зеленью, плакатами всевозможных цветов, патриотическими надписями колоссальных размеров на фронтонах домов. Вдоль Страсбургского и Севастопольского бульваров, по которым должен был проследовать с Восточного вокзала после торжественной встречи президент, были устроены из зелени огромные арки самых причудливых, изящных и разнообразных форм. Многоэтажные дома сверху донизу были разукрашены гирляндами живых цветов, флагами и лентами. Всюду и везде глаз натыкался на разноцветные, искусно сделанные надписи: «Да здравствует Франция!», «Да здравствует президент!», «Да здравствует армия!» и пр.
Вдоль бульваров, по направлению к вокзалу, шли несметные толпы веселых, возбужденных, разодетых парижан, украшенных ленточками национальных цветов. Улицы были затоплены десятками тысяч людей. Автобусное, автомобильное и экипажное движение прекратилось; пешеходное движение регулировалось усиленными нарядами полиции и конных жандармов. По направлению к вокзалу прошел батальон зуавов и два эскадрона кирасир для почетной встречи и сопровождения президента. Музыкантов и зуавов забросали цветами. Толпа подпевала оркестру, возбужденная и наэлектризованная бравурной мелодией. Кое- где слышались устарелые парижские песенки, где остроумно и зло высмеивались по-прежнему «боши» и их поражение.
Париж снова торжествовал победу.
Против Восточного вокзала, в том месте, где Страсбургский бульвар, расширяясь, переходит в площадь, был раскинут огромный павильон, декорированный зеленью и флагами. В этом павильоне президент должен был произнести ответную речь на приветствие министров и маршалов Франции. Павильон был окружен батальоном зуавов. Сразу же за спинами солдат волновалось море голов, море шляп, шапок, цилиндров, кепи. Это море оглушало грохотом криков, замечаний, песенок, разговоров, перебранок. Конные жандармы и драгуны безуспешно старались оттеснить толпу от линии караула. Их головы, как острова, маячили над толпой, которая расступалась под натиском лошадей и сейчас же снова смыкалась, когда жандарм перебирался на новое место.
Но вот волнение толпы достигло апогея; над вокзалом взвился сигнальный флаг. Подходил поезд президента. Общий гул встретил появление флага. Раздалась команда, зуавы вытянулись и замерли в правильных и стройных шеренгах.
Анна Годе стояла в первых рядах толпы, шагах в пятидесяти от павильона. Спокойными, внимательными глазами она в сотый раз измеряла это пустое пространство, которое должна была пробежать, чтобы приблизиться к своей жертве. Ей предстояло проскочить между двумя стоящими впереди нее солдатами и пробежать два-три десятка шагов, чтобы стрелять без риска промахнуться. Она была совершенно спокойна и чувствовала только страшную усталость, так как пришла на площадь еще рано утром, чтобы занять самое выгодное место. В ее душе не было страха: она думала только о том, что должна сделать. Лишь на минуту, когда рослый, красивый жандарм на огромной лошади врезался в толпу с грозным криком «Назад!» — жуткая мысль заставила ее вздрогнуть: может быть, этот самый жандарм через два-три часа будет топтать ее своим конем и рубить саблей при криках озверевшей толпы. Но это было на минуту: мгновенная слабость сейчас же прошла.
Она внимательно смотрела на стоящих впереди нее солдат, выбирая двух из них, которых сумела бы оттолкнуть друг от друга. И она выбрала их. Одни был совсем мальчик, с чуть пробивающимися усиками и узкими плечами; второй — худой, загорелый, с ярко-рыжими, длинными усами, с неуклюжими и неловкими движениями деревенского парня. Годе, рассчитывая на свою силу, была уверена, что сумеет проскочить между ними и выбежать в пустое пространство между линией солдат и павильоном.
Недалеко от себя Годе увидела тщедушную фигурку Гронского. На его бледном, умном лице появилась и сразу же исчезла слабая приветливая улыбка… Годе послала ему глазами призыв к спокойствию и хладнокровию. Он серьезно посмотрел на нее и она прочла на его лице, что он понимает и вполне готов.
Заиграл оркестр и зуавы взяли на караул. От вокзала шла группа мужчин, одетых в черное и цилиндры; у некоторых через плечо были широкие ленты. Сзади следовали человек десять военных в ярких формах. Площадь, бульвар и дома разразились громом одного общего, неистового, восторженного крика: «Да здравствует президент!»