Страница 75 из 102
Может быть, она действительно была отрезана от внешнего мира, оказавшись в четырех стенах наедине с больной матерью, но Сюзанна могла представить себе весь ужас и опустошение, которое должно принести изнасилование. Она могла бы попросить родителей, чтобы те разрешили Бет приехать и пожить у них, и она знала, что те согласились бы, если бы она рассказала им о том, как гнусно повел себя мистер Пауэлл.
Неудивительно, что Бет утратила ту искру, которая всегда жила в ней. Любая женщина сошла бы с ума на ее месте, доведись ей носить в себе такую страшную тайну. Сюзанне было хорошо известно, как тяжело держать все в себе, делая вид, что тебе все равно, в то время как в голове кружится вихрь прошлых ошибок и тебя не оставляют ужасные воспоминания. Она жила в страхе, что однажды наступит такой день, когда эти ошибки откроются, будут брошены ей в лицо, и ей придется объяснить их.
Если бы нашелся кто-нибудь, кому она была небезразлична, кто выслушал бы ее и, может, даже пожалел бы, ей стало бы легче. Здесь было много заключенных, которым хотелось бы, чтобы она подумала, что они как раз и есть такие люди. Подобно шакалам, они сидели в засаде, поджидая заключенных, возвращающихся после встречи со своими адвокатами или членами семьи, надеясь урвать свой кусок добычи. Эти женщины пришли бы в неописуемый восторг, расскажи она им о том, что полиция пытается повесить на нее новые убийства! Такая животрепещущая информация обеспечила бы ей свободное место за столом во время еды, они наперебой предлагали бы ей шампунь, крем для рук, наркотики. На пару дней она даже перестала бы быть козлом отпущения.
Тюрьма превратилась для Сюзанны в кошмар наяву, она жила в постоянном страхе, не зная, с какой стороны последуют новый удар, новая мерзкая шутка, новое нападение, физическое или моральное унижение. Она не могла есть — после нескольких ложек ее начинало тошнить, — и ей приходилось все время следить за собой, чтобы не показать окружающим, насколько отвратительными она находила их привычки. Ей было невыносимо тяжело выносить их невежество, ругань, злобу и коварство. Ей до боли хотелось оказаться вне стен тюрьмы, почувствовать, как ветер ласково ерошит ее волосы, ощутить капли дождя на лице, послушать тишину.
— Тогда чего же он хотел? — Голос Фрэнки вернул ее к реальности. Теперь она сидела на койке и в своих черных тенниске и джинсах, с коротко постриженными, торчащими во все стороны волосами выглядела совсем как мужчина. Ее здоровенные мускулистые руки с вытатуированной на бицепсах колючей проволокой зловеще напряглись, когда она потянулась.
— А, всего лишь, чтобы я подтвердила кое-что из того, что рассказал ему мой брат, — небрежно бросила Сюзанна. Она оказалась все-таки не настолько доверчивой и глупенькой, чтобы не научиться здесь лгать. Скажи правду — и попадешь в еще большую беду. Она считала, что жизнь в Хилл-хаусе подготовила ее ко всяким неожиданностям, но, как выяснилось, только не к этому месту. Иногда ей казалось, что у нее под ногами провалилась крышка колодца и она очутилась в другой жизни. Дело было не только в преступлениях, которые совершили эти женщины, не только в сбыте наркотиков, воровстве, мошенничестве или в проституции, — они вообще были другим классом животных, непредсказуемыми и смертельно опасными.
Фрэнки — одна из тех ужасных женщин, которые верховодили здесь, — была уродливой, страшной, сквернословящей и очень злобной особой. Она получала удовольствие от того, что сначала заводила дружбу с новыми арестантками, защищала их, а потом подчиняла своей воле. Вот и Сюзанна уже безропотно отдавала ей свои сигареты и телефонную карточку. И все потому, что Фрэнки не позволила женщине, которая поставила Сюзанне синяк под глазом, снова причинить ей боль. Сюзанне, в общем-то, было все едино, поскольку она не курила, да и звонить ей было некому, так что она, скорее всего, сама отдала бы все Фрэнки. Но ей было противно подвергаться постоянному допросу с пристрастием. Она не могла заговорить ни с кем без того, чтобы ее сокамерница не потребовала бы передать ей содержание беседы в мельчайших подробностях.
— Что подтвердила? — спросила Фрэнки.
— Стоимость дома моих родителей, — солгала Сюзанна. — Его продали за двести тысяч, я полагаю, именно это ты и хотела узнать?
Сарказм в ее голосе не остался незамеченным. В мгновение ока Фрэнки спрыгнула с койки. Встав перед Сюзанной и вызывающе скрестив на груди мускулистые лапищи, она прошипела:
— Не шути со мной. Я присматриваю за тобой, не забывай об этом.
— Я просто устала, — ответила Сюзанна, укладываясь на свою койку. Она надеялась, что ее оставят в покое, если она притворится спящей.
— Подвинься, я прилягу с тобой, — заявила Фрэнки и ткнула ее в бок. — Ты совсем отощала. Мне такие нравятся.
Сюзанна внутренне содрогнулась. Она знала, что Фрэнки была лесбиянкой, та не делала из этого тайны, но до сих пор предметом ее романтических воздыханий была Мак-Аллистер, тюремщица. Другие женщины в их крыле шептались, что именно поэтому Фрэнки частенько освобождали от работы: оставшись одна в камере, она могла заниматься любовью с Мак-Аллистер.
Когда Сюзанна впервые очутилась в тюрьме, это показалось ей в высшей степени постыдным. Она-то считала, что женщины-надсмотрщицы слишком уважают себя, чтобы заниматься такими вещами. И уж никак не могла себе представить, что Мак-Аллистер, шотландка с негромким голосом и мягкими манерами, свяжется с таким страшилищем, как Фрэнки.
Но теперь Сюзанна знала, что запреты и табу, принятые на воле, здесь не котировались. Замужние женщины, имеющие по нескольку детей, бывшие гетеросексуальными всю свою сознательную жизнь, в тюрьме пускались во все тяжкие, заводя романы и иногда даже отказываясь встречаться с мужьями. Молоденьких девочек, попавших сюда в первый раз и обливавшихся слезами от тоски по своим парням, немедленно склоняли к сожительству женщины, старше их по возрасту. Она часто видела, как в свободное время женщины, не стесняясь, целовали и ласкали друг друга.
В некотором смысле надсмотрщицы-лесбиянки оказались самыми презренными, поскольку они специально выбрали для себя такую работу, на которой могли помыкать другими заключенными. Сюзанна уже сбилась со счета, сколько раз она видела, как кто-то из них заставлял очередную девушку задержаться в душевой или в камере, и если желание тюремщицы оставалось неудовлетворенным, следовало наказание. Сюзанна вовсе не думала, что все заключенные, занимавшиеся этим, были настоящими лесбиянками, наоборот, она была уверена, что им пришлось пойти на это только потому, что они отчаянно нуждались в любви и заботе. Впрочем, она сама такой нужды пока не ощущала и до сих пор еще ни разу не становилась объектом чьих-то сексуальных притязаний.
— Пожалуйста, оставь меня, я хочу подремать, — взмолилась она. — Я себя неважно чувствую.
— Можешь оставить все свои заморочки и повадки благородной леди, — прошипела Фрэнки. — Со мной этот номер не пройдет. Если мне захочется потрогать тебя, то я сделаю это, и все.
Сюзанна устало прикрыла глаза.
— Ты этого не сделаешь, — резко бросила она. — Ступай к своим подругам и трогай их, сколько влезет.
Удар в лицо явился для нее полнейшей неожиданностью, но, открыв глаза и увидев, что Фрэнки со злобной ухмылкой расстегивает молнию на джинсах, Сюзанна вдруг почувствовала, как в ней закипает ярость, которую она пыталась сдерживать вот уже много недель, ярость, которую она испытывала к насильникам Бет, и она поняла, что должна дать сдачи.
Молча, не говоря ни слова, без предупреждения, она спрыгнула с кровати и вцепилась Фрэнки в горло, оттолкнув ее к стене у унитаза. Быстрота нападения дала ей преимущество, ведь Фрэнки была на несколько дюймов выше и намного сильнее, но Сюзанна застала ее врасплох.
— Ты меня достала, — прохрипела Сюзанна, зная, что ей придется применить грубую силу, чтобы удержать Фрэнки. — Меня достали твои бесконечные расспросы, твой грязный язык, запах твоего вонючего тела и твое нахальство. А теперь ты заявляешь, что имеешь право трогать меня! Ты мерзкая и отвратительная тварь. Да если бы мы с тобой вдруг остались вдвоем на этой чертовой планете, я скорее бы удавилась, чем жила бы с тобой.