Страница 18 из 25
Какое страшное зрелище, какая душу леденящая картина!
Рядом, близко друг к другу, лежало восемь голых трупов без голов. Все это были сильные, здоровые тела мужчин, но страшно обезображенные предсмертными страданиями-судорогами. Так, у одного трупа были скорчены руки и ноги чуть не в дугу, у другого – пятки были прижаты почти к спине.
Рядом же лежали восемь отрезанных голов.
Эти головы были еще ужаснее трупов! Волосы шевелились на голове…
Точно головы безумного царя Ииуйи, в которые он играл, как в бирюльки.
У большинства глаза были закрыты, но у некоторых открыты, и в них застыло выражение смертельного ужаса и смертельных мук.
Тусклый, хмурый свет из высокого оконца покойницкой падал на эту страшную груду мертвых тел.
– Ну, доктор, пора! Пожалуйте сюда! – пригласил меня великий сыщик.
Поверите ли, я был рад спрятаться даже за такое мрачное «прикрытие», лишь бы только не видеть этого зрелища.
По условному знаку в мертвецкую стали по одному впускать посетителей. Кого тут только не было, в этой пестрой, непрерывно тянущейся ленте публики! Это был живой, крайне разнообразный калейдоскоп столичных типов. Начиная от нищенки и кончая расфранченными барыньками, любительницами, очевидно, сильных ощущений; начиная от последних простолюдинов и кончая денди в блестящих цилиндрах.
Они входили и почти все без исключения в ужасе отшатывались назад, особенно в первый момент.
– О, Господи! – в страхе шептали-шамкали ветхие старушки, творя молитвы и крестя себя дрожащей рукой.
Были и такие посетители обоего пола, которые с громким криком страха сию же секунду вылетали обратно, даже хорошенько еще ничего не разглядев.
С двумя дамами сделалось дурно: с одной – истерика, с другой – обморок. Их обеих подхватил и вывел сторож.
– И чего, дуры, лезут? – недовольно ворчал талантливейший сыщик.
Тут, кстати, не могу не упомянуть об одном водевильном, курьезном эпизоде, столь мало подходящем к этому страшному и мрачному месту.
В мертвецкую вошел какой-то хмурый, понурый мещанин. Он истово перекрестился и только собрался начать лицезрение этой «веселенькой» картины, как вдруг я, наступив на край гробовой крышки, потерял равновесие и грянулся вместе с ней на пол.
Крик ужаса огласил покойницкую.
Мещанин с перекошенным от ужаса лицом вылетел, как пуля, крича не своим голосом:
– Спасите! Спасите! Покойники летят, покойники!
Я быстро, еле удерживаясь от хохота, вскочил и пристроился, как и прежде.
– Это черт знает что такое, доктор! – начал мой друг шепотом строго распекать меня, хотя я отлично видел, что губы его трясутся от сдерживаемого смеха. – Ты, батенька, не Бобчинский, который в «Ревизоре» влетает в комнату вместе с дверью. Эдак ты мне все дело можешь испортить…
Продолжать шепот было невозможно, так как в это царство ужаса вошла новая посетительница.
Меня несколько удивило то обстоятельство, что, войдя, она не перекрестилась, как делали это все, а без тени страха и какого-либо смущения решительно подошла к трупам и головам.
Она стояла к нам вполоборота, так что мне был виден профиль ее лица.
Этот профиль был поразительно красив, как красива была и вся ее роскошная фигура с высокой грудью. Среднего роста, одета она была в щегольской драповый полудипломат, в белом шелковом платке на голове.
Она несколько секунд простояла молча, не сводя взора с трупов и голов, потом вдруг быстрым движением схватила одну из голов и приставила к обезглавленному туловищу.
Затем через несколько секунд она так же быстро сдернула мертвую голову и, положив ее на прежнее место, пошла к выходу.
Лишь только успела она перешагнуть порог, как Путилин быстрее молнии выскочил из своей мрачной засады, бросился к двери и закрыл ее на задвижку.
– Скорее, доктор, помоги мне расставить гробы на их прежнее место.
Я стал помогать ему.
– Ну, а теперь быстро в путь!
Он высоко поднял воротник шубы, так что лицо его не стало видно, и, отдернув задвижку, вышел из покойницкой.
– А как же ты врешь, что поодиночке пускают? – напустилась на сторожа вереница посетителей. – А их вон там трое было.
Путилин быстро шел больничным двором, направляясь к воротам. Я еле поспевал за ним.
Впереди мелькал белый платок.
– Чуть-чуть потише, – шепнул мне великий сыщик.
Когда платок скрылся в воротах, мы опять прибавили шагу и вскоре вышли на тротуар Третьего проспекта.
Тут на углу больничного здания, на тротуаре, стояла женщина в белом платке рядом с высоким, дюжим парнем в кожаной куртке и высокой барашковой шапке. Они о чем-то оживленно и тихо говорили.
Когда мы поравнялись с ними, женщина пристально и долго поглядела на нас.
Потом, быстро подозвав ехавшего извозчика, они уселись в сани и скоро скрылись из наших глаз.
– Ну, и мы отправимся восвояси! – спокойно проговорил Путилин.
В тот же день, под вечер, он приехал ко мне переодетый и загримированный под самого отпетого золоторотца.
Обрядив и меня в ужасные отребья, он протянул серебряный портсигар.
– Эту вещь ты будешь продавать в «Хрустальном дворце», если понадобится.
– Где? – удивился я.
– Увидишь… – лаконично бросил он.
И вскоре действительно я увидел этот «великолепный» дворец.
В одном из флигелей большого дома в Тарасовом переулке, рядом с «Ершами», внизу в подвальном этаже висела крохотная грязная вывеска – «Закусочная».
Когда мы подошли к обледенелым ступеням, ведущим в это логовище, нам преградил дорогу какой-то негодяй с лицом настоящего каторжника.
– А как Богу молитесь? – сиплым голосом прорычал он, подозрительно впиваясь в нас щелками своих узких, заплывших от пьянства глаз.
– По Ермилу-ножичку, по Фомушке-Фоме да по отвертке-куме! – быстро ответил бесстрашный сыщик.
– А-а… – довольным тоном прорычал негодяй. – Много добыли?
– Кисет с табаком да кошель с пятаком.
Путилин быстро спустился в подвал, я за ним. Когда мы вошли вовнутрь этого диковинного логовища, я невольно попятился назад: таким отвратительным зловонием ударило в лицо.
Несмотря на то что тут было очень много народа, холод стоял страшный. Ледяные сосульки висели на грязных окнах, снег искрился в углах этого воровского подвала. Только бесконечно меткий и злой юмор воров и мошенников мог придумать для этой страшной дыры такое название – «Хрустальный дворец»!
В первой конуре виднелось нечто вроде стойки с какой-то омерзительной снедью.
Во второй «комнате», очень большой, занимающей все пространство подвального помещения, шла целая эпическая комедия из жизни преступного Петербурга. Столов и стульев практически не было. Посередине стояла высокая бочка, опрокинутая вверх дном. Около нее стоял седой старик в продранной лисьей шубе с типичным лицом скопца. Вокруг него полукругом теснилась толпа столичной сволочи, то и дело разражаясь громовым пьяным хохотом.
– Кто еще найдет, что продать? Принимаю все, кроме девичьего целомудрия, как вещи, ровно ничего не стоящей… для меня, по крайней мере, почтенные дамы и кавалеры! – высоким, пискляво-бабьим голосом выкликал скопец-скупщик краденого.
– Ха-ха-ха! Ах, шут тебя дери! – заливалась сиплыми голосами воровская братия «Хрустального дворца».
– А штаны примешь? – спросил кто-то.
– А в чем же к столбу пойдешь, миленький, когда кнутом стегать тебя будут? Что же тогда ты спустишь?..
Новый взрыв хохота прокатился по подвалу.
Но были и такие, которые с хмурым лицом подходили и бросали на дно бочки серебряные, золотые и иные ценные вещи.
Высохшая рука страшного скопца быстро, цепко, с какой-то особой жадностью хватала вещь.
– Две канарейки, миленький…
– Обалдел, знать, старый мерин? – злобно сверкал глазами продающий. – За такую вещь – и две канарейки?
– Как хочешь, – апатично отвечал скопец.
Я не спускал глаз с лица моего друга. Я видел, что он словно кого-то высматривает.
Вдруг еле заметная усмешка тронула концы его губ.