Страница 18 из 47
- Пора и нам!
Он полез за деньгами, но поручик решительно отвел его руку:
- За все плачу я! Слышишь? - Он выхватил пачку ассигнаций и вручил Даниле.
- Бери!
Цыган жадно схватил деньги и упрятал под жилет.
- Эх, черт! - горестно выкрикнул Свистунов цыгану. - Погасил ты мое горячее счастье... Ну, Груша, прощай!..
Цыганка мелкими шагами подбежала к нему и поцеловала в сухие губы.
- Это можно, в нашем обычае! - спокойно сказал Данила и поклонился гостям: - Благодарим-с, господа!
- Сатана кабацкая! - отвернулся от него поручик. - Идем, Демидов, отсюда!
Оба вышли из кабака. На востоке яснело сизое небо. Запоздалые тройки уныло стояли у подъезда. Из-за угла выбежал Филатка и пожаловался Демидову:
- Батюшка, почитай все спустили! Эти сатаны умеют подчистую господ потрошить! - Он взглянул на восток и часто закрестился: - Спаси, господи, нас от цыганской любви! Она, как пламень, пожрет все, а после нее только и остается один пепел да пустой кошелек!
- Слышишь, Демидов? - сказал поручик, забираясь в карету. - Твой холоп, поди, и не знает, что есть возвышенное чувство? Ах, любовь, любовь! вздохнул он и зычно закричал ямщику:
- Погоняй!
Над Санкт-Петербургом стояла синяя дымка. Дорога еще была пустынна, и в свежести осеннего утра особенно грустно заливались бубенцы под дугой...
Всю неделю колобродил Демидов с однополчанами. После бурно проведенной ночи он до полудня отсыпался, затем приказывал закладывать карету и снова выбывал в город.
Столичные увеселения увлекали старых и молодых, Вся петербургская знать восторгалась новым балетом "Шалости Эола", в котором пластикой и грацией танца пленял знаменитый танцовщик Ле Пик. Демидов, который досель не видел ни балета, ни театра, был ошеломлен. Разве мог он пропустить хотя бы одну постановку и не полюбоваться на привлекательных русских балерин Наточку Помореву и Настюшу Барилеву? Что могло быть очаровательнее этих созданий? И как можно было не сделать им презента и не увлечься? На Царицыном лугу имелся театр, а в нем подвизалась русская вольная труппа. Крепостной певчий Ягужинского - Михайло Матинский написал и поставил презабавную оперу "Гостиный двор". Все роли игрались актерами до слез уморительно. После театра Свистунов непременно увозил Демидова в злачные места, в которых так умело опустошались господские кошельки...
Напрасно Данилов приступал к Николеньке с уговорами - ничто не действовало. Демидов презрительно выслушивал тирады управителя и, махнув рукой, отговаривался:
- Все сие известно издавна! Запомни, Данилов: настоящее веселье бывает только в младости, и на мое счастье выпали великие капиталы батюшки!
- Да нешто их по ресторациям да по цыганам проматывать надо? Капитал всему хозяин. Без него и заводы станут...
Только от дьячка Филатки не было избавления. Он не отставал от Николеньки, всюду его сопровождая. Не успеет Демидов и рот раскрыть, а дядька уже громоздится на козлах. На все протесты господина у него находился один ответ:
- И, батенька, ругайте не ругайте, все равно не оставлю вас. Мне доверено ваше драгоценное здоровье, и я в ответе за него!
Когда экипаж трогался, он толкал кучера в бок:
- Ты, парень, небось все перевидал в столицах, а я родился в лесу и молился колесу. А бабенки и тут бывают впрямь хороши, только вся беда худы телом. Тьфу, прости господи, Вавилон здесь, и у доброго человека голова закружится, глядя на все это...
Кучер, плечистый мужик в синей поддевке и в круглой шапочке с павлиньими перьями, свысока разглядывал Филатку:
- Ты бы, пономарь, хоть лоскут с шеи скинул. Стыд на людях тряпицу носить!
- Да нешто это тряпица! - возмущался Филатка. - Это шейный платок, притом заветный. Сибирская зазноба поднесла!
- Ну-ну, хватит врать! Какая дура ухватится за тебя! Одна ершиная бородка стоит алтын, да рубль сдачи! - насмешливо разглядывал кучер тощую растительность на хитрой мордочке дьячка.
Управителя санкт-петербургской конторы Данилова сильно тревожило поведение демидовского наследника.
- Закружил, завертел! С цепи сорвался малый. Не сходить ли к светлейшему, - одна надежда и спасение. Приструнит, не посмотрит, что Демидов!
Он всерьез подумывал добраться до Потемкина и просить угомонить не в меру расходившегося Демидова.
Николенька так разгулялся, так свыкся с поручиком Свистуновым, что на все махнул рукой. Столичные увеселения целиком захватили его, и в полк он больше не являлся. В эти дни его увлекли разные прелестницы. Все они нравились и одновременно не нравились ему. Назойливые, бесстыдные и жеманные, они отталкивали его своею бесцеремонностью и опустошенностью. Среди них только одна цыганка Грушенька запечатлелась сильно. Но Грушенька была "предмет" Свистунова...
"Эх, мне бы ее! - с досадой думал он. - Я бы уволок ее в уральские горы".
Но тут в памяти вставал грозный батюшка, и Демидов остывал...
В одно туманное утро Николенька и Свистунов возвращались домой с очередной попойки. Лихая тройка пронесла их по шоссе, кони прогремели копытами по мосту через Фонтанку-реку и вынесли в Коломну. Впереди, среди оголенной рощицы, высилась церквушка Покрова. Из высоких стрельчатых окон лился бледный свет лампад.
- Стой! - крикнул Свистунов кучеру. - Давай, брат, Демидов, зайдем в церквушку. К богу потянуло...
Следом за поручиком Николенька вошел в притвор. Там, в полутьме, мерцали одинокие восковые свечечки. Было тихо, благостно. После шумной ночи Демидов сразу окунулся в другой мир. Тут, в притворе, он увидел потемневшую картину страшного суда: рогатых дьяволов и грешников, влекомых в огонь... А рядом с устрашающей иконой, склонив головку, в полумраке стояла хорошенькая монашка с кружкой на построение храма. Золотистые блики от восковых свечей падали на ее лицо. Николенька взглянул в большие синие глаза сборщицы, и по сердцу прошла жаркая волна.
- Как тебя звать? Откуда ты? - тихо спросил он.
Монашка подняла холодные глаза, они блеснули, как синеватые льдинки.
- Инокиня Елена, - с достоинством отозвалась она и протянула кружку: Пожертвуйте, сколько в силах!
Чудеснее всякой музыки показался ее голос Николеньке. Он поспешно полез в карман.