Страница 7 из 155
— Верность — это редкий перл в житейском море, — возразил граф, глядя на Елизавету проницательным взглядом, — но в вашей короне, обожаемая повелительница, этот перл имеется. Разве вы можете в этом сомневаться, видя меня у своих ног?
Императрица взглянула на Шувалова и невольно вздохнула, покачав головой.
— Возьми стул, Иван Иванович, и садись возле меня, — проговорила она. — Вот выпей вина! Знаешь, ты — единственный человек, с которым я делю подарок венгерской королевы. Выпей, это вино заставит заиграть твою молодую кровь.
Елизавета Петровна протянула свой стаканчик Шувалову, поместившемуся на стуле возле оттоманки.
— Мне не нужно вина, я и так пьянею от очарования, когда вижу глаза моей повелительницы! — произнёс граф, беря вино из рук императрицы и залпом, осушая стакан.
— Да, у тебя и так горячая кровь, — с горечью заметила Елизавета Петровна. — А мне необходимо согреть свою, так как я чувствую холод и усталость от правительственных забот и многих разочарований, которые приходится переносить императрице, несмотря на её кажущееся всемогущество.
— Солнечный луч бледнеет, когда его затемняют облака, — возразил Шувалов. — Но он могуществен; он пронизывает насквозь облака и светит ещё ярче.
— О, если бы человеческое сердце обладало подобной же силой! — с тоской воскликнула императрица. — Но, к сожалению, в жизни бывает наоборот. В борьбе солнечного луча с облаком победителем всегда бывает облако.
— Следовательно, нужно найти средство, которое всегда согревало бы охладевшее сердце небесным солнечным лучом! — заметил граф.
— Для того чтобы найти такое средство, нужно быть Самим Богом! — с тяжёлым вздохом возразила Елизавета Петровна.
— Или проникнуть в законы человеческой природы, узнать, что поддерживает её! Может быть, в этом отношении, — продолжал Шувалов, — мне удастся снискать доверие и благодарность моей милостивой повелительницы. Я найду путь к отысканию средства, способного согреть охладевшее сердце и вернуть угасшие силы.
— Да разве это возможно? — воскликнула императрица, приподняв голову и оживившимися глазами взглянув на графа.
— Я только прошу позволения у вашего величества представить вам двух иностранцев, приехавших в Петербург.
Елизавета Петровна снова опустила голову на подушки.
— И ты думаешь развлечь меня этим, Иван Иванович? — спросила она, пожимая плечами. — Неужели ты воображаешь, что разговор с совершенно посторонними людьми, которые сообщат мне несколько безразличных новостей, может вернуть мне любовь к жизни и веру в людей и лучшее будущее? Действительно, ты придумал прекрасное средство! Кто же они такие, эти иностранцы? По-твоему, они должны оказать на меня большее влияние, чем мои старые друзья и даже ты сам. Назови их!
— Это — шевалье Дуглас, — ответил граф Иван Иванович Шувалов. — Он прибыл из Парижа вместе с взятой им под свою защиту знатной молодой девушкой, пожелавшей видеть русский двор и государыню, о которой говорит весь мир. Молодую девицу зовут мадемуазель д'Эон де Бомон.
— И эти люди, — произнесла императрица со слабой улыбкой, — могут пролить в моё сердце свет и теплоту, заставить рассеяться душевную усталость? Нет, нет, друг мой, можешь представить мне своих протеже, когда я снова буду вынуждена начать большие приёмы. Я отнесусь к ним приветливо, так как ты этого желаешь, но здесь, среди вечно юной и всегда милой сердцу природы, не заставляй меня видеть новые человеческие фигуры, которые дадут мне ещё новое доказательство несовершенства человеческого рода.
— Тем не менее я повторю свою просьбу, — сказал граф Иван Иванович. — Шевалье Дуглас и мадемуазель де Бомон здесь, они могут через несколько минут предстать пред вашим величеством.
— Это уже слишком! — воскликнула Елизавета, причём её глаза гневно сверкнули. — Я запретила являться кому-либо в Петергоф без моего разрешения, а ты, единственный друг мой, — добавила она смягчённым, но всё же укоризненным тоном, — осмеливаешься идти против моих приказаний.
— Государыня, — ответил Шувалов, — я дерзнул на этот поступок, так как эти иностранцы возбудили во мне живейший интерес, и я убеждён, что вы, ваше величество, будете благодарить меня. Оба приехали из Парижа, где видели графа Сен-Жермена, с которым успели сблизиться.
— С графом Сен-Жерменом? — спросила государыня. — Тем авантюристом, который утверждает, что живёт тысячу лет?
— И также утверждает, — продолжал Шувалов, — что проживёт ещё тысячу лет и более, так как обладает тайной противодействовать разрушительному влиянию времени. Шевалье Дуглас убеждён и надеется доказать это вашему величеству, что граф Сен-Жермен — не авантюрист. Он, безусловно, верит в чудодейственное средство и может представить доказательство.
— А ты также веришь этому? — спросила императрица, приподымаясь и пытливо смотря на Шувалова.
— Шевалье Дуглас — личность, заслуживающая полного доверия. Я убедился в этом после того, как испытал на себе привезённое им средство.
— А ты пробовал привезённое им средство? — спросила Елизавета.
— Я выпил несколько капель эликсира, добытого им у графа Сен-Жермена.
— И что же ты почувствовал? — спросила императрица, глаза которой всё больше оживлялись.
— Необычайный подъём жизненных сил, духовных и телесных, — ответил граф. — Мне казалось, словно я стал моложе на многие годы, а во всем теле ощущался чудесный прилив жизненной энергии.
— Странно... странно! — заметила государыня, проводя рукой по лбу, словно хотела отогнать какую-то неприятную мысль. — Странно! Неужели это возможно?
— Вашему величеству стоит только приказать и убедиться в истине моих слов.
— У шевалье Дугласа есть тот эликсир, о котором ты говоришь? — спросила государыня.
— Он говорит, что снабжён им на долгое время, — ответил Шувалов, — для приёма достаточно ведь нескольких капель.
— И он здесь? — продолжала Елизавета. — Ты привёз его с собой?
— Дуглас и его эликсир к услугам вашего величества, — сказал Шувалов.
— Приведи его сюда, приведи его сюда! — воскликнула императрица. — Ты прав, даже если он — фокусник и шарлатан, он развлечёт меня, это будет мне забавой. Приведи его!..
— Я был уверен, — сказал граф, целуя руку государыни, — что вы, ваше величество, согласитесь на мою просьбу; я убеждён, что вы будете благодарить меня. Я буду счастлив, — добавил он с лёгким укором, — доказать моей государыне, что моё сердце предано ей и что моей единственной мыслью может быть только желание видеть главу возлюбленной монархини вечно озарённой лучами радости. Через несколько минут мои иностранцы будут здесь.
Граф ещё раз склонился над рукой Елизаветы, а затем быстро удалился.
«Неужели это возможно? — подумала она. — Заворожить духа молодости, заставить его победить старость, избавив от разрушительных уколов жала этой змеи? О, если бы существовала такая тайна, господство ныло бы за мной, настоящее господство и могущество. Так как будущее принадлежало бы мне! А Шувалов верит в это, он говорит так убеждённо, так уверенно!. Ему ведь надо верить; его будущее связано с моим, а восходящее солнце, на которое устремлено так много взоров, не шлёт ему приветливых лучей. А всё-таки, — продолжала она думать, печально качая головой, — может ли это быть? Возможно ли, чтобы Создатель дал возможность простому смертному существу проникнуть в Его тайны?»
Она глубоко вздохнула, но в её оживлённом взоре светилась надежда, когда она, прислушиваясь, выжидательно устремила взор на тенистую дорогу.
IV
Из золотистой зелени аллеи выступил граф Иван Иванович Шувалов под руку с дамой, причём по другую его сторону шёл господин с той уверенностью, которую даёт привычка бывать при дворе. При некоторой непринуждённости в нём проглядывало настроение высокой почтительности, выказываемой в присутствии высочайших особ. Дама, которую Шувалов вёл с рыцарскою изысканностью, представляла собой явление, которое всюду должно было привлечь на себя всеобщее внимание. Её изящная фигура была облечена в элегантное придворное платье из светло-зелёного шёлка, покрытого роскошными тонкими кружевами. Оно было сшито по последней парижской моде, только вырез не был так глубок, как было в обычае носить в то время. Тонкие и правильные черты лица отличались детской нежностью, хотя полные, красиво очерченные губы выражали энергию, а в больших, ясных и умных глазах светилось так много мужества и огня, что их гордый взор, казалось, скорее мог бы принадлежать молодому мужчине, чем нежной, миловидной девушке.