Страница 43 из 155
Сэр Уильямс, разочарованный в силе английских гиней, которыми до сих пор покупалась дружба графа Бестужева, с грустью покинул Петербург. Он не решился даже проститься с великокняжеской четой, чтобы не вызвать ещё большего неудовольствия Елизаветы Петровны.
После отъезда сэра Уильямса ораниенбаумский двор оказался ещё более покинутым и почти отрезанным от внешнего политического мира. А между тем русская армия двигалась вперёд, на поля сражения.
В домике старого лесничего Викмана внешне ничто не изменилось. Дни шли за днями так же тихо и однообразно, как и прежде, но внутренняя жизнь обитателей дома была полна тревоги; по крайней мере, жизнь Марии и Бернгарда Вюрца. Старик лесничий оставался всё тем же учёным, погруженным в свои книги и не замечавшим того, что происходит вокруг него. Вечером, когда все собирались за чайным столом, старик оживлялся и с видимым удовольствием слушал разговор молодёжи, в особенности слова поручика Пассека, ставшего почти ежедневным гостем в домике лесничего. Жизнерадостный, весёлый, вежливый и почтительный юноша чрезвычайно нравился старику.
В последнее время Мария сильно изменилась; она очень похудела, побледнела, но черты её лица стали более осмысленными, благородными. Её блестящие глаза приняли мечтательное выражение, а мягкая детская фигурка как-то сразу вытянулась, приобрела горделивую осанку.
Ещё больше изменился Бернгард Вюрц. Глубокая грусть залегла в его нежных, серьёзных чертах. Он низко опускал взоры своих глаз — тех самых глаз, которые раньше с искренней любовью останавливались на каждом кустике, каждой травке. Лишь изредка он бросал почти враждебный взор на Пассека и Марию, когда те вели весёлый, непринуждённый разговор. С самого утра Бернгард уходил в лес, наполнив свою сумку книгами, и оставался там до вечера, если дождливая погода не загоняла его в его каморку. Он перестал носить своей двоюродной сестре букеты, как это делал раньше, и вообще, по-видимому, избегал встречаться с нею. Иногда он хотел приблизиться к ней, сказать ей то, что мучило его, но вдруг быстро менял своё решение и при виде молодой девушки поспешно уходил в лес или в свою комнату.
Мария не замечала перемены в своём двоюродном брате, как не замечала ничего, что происходило вокруг неё. Её душа была полна особенной внутренней жизнью. Она даже отвечала невпопад на предлагаемые ей вопросы.
Короткое северное лето было необыкновенно жарким, как бы желая себя вознаградить за кратковременность. Дни становились всё длиннее, и ночь ненадолго спускалась на землю. Как-то невольно час отдыха всё отодвигался дальше, не хотелось лечь, не хотелось расставаться с этой прекрасной бледной ночью. В домике лесничего к ужину и вечернему чаю начали собираться позже, и у Марии оставалось достаточно времени, чтобы снести вечером корм оленям. Когда солнце опускалось за верхушки деревьев, молодая девушка брала свою корзинку и отправлялась в путь. Она знала, что непременно встретит по дороге Пассека, который проводит её потом домой.
Отношения молодой девушки к офицеру становились всё более доверчивыми, более дружественными. В его присутствии душа Марии как бы раскрывалась и наполнялась невыразимо сладостным чувством. Мария начинала весело и непринуждённо говорить о тысяче вещей, по существу незначительных, но полных смысла и значения для них обоих.
Чем больше сближался Пассек с молодой девушкой, тем меньше и меньше проявлялась у него та самоуверенная развязность, которой он отличался раньше. Это молодое, чистое существо, наивно открывавшее пред ним свои чувства, казалось ему святыней, к которой он не осмеливался прикоснуться. Идя рядом с ней, он любовался игрой лучей солнца на зелёных листьях деревьев, радовался каждому цветку, распустившемуся за ночь бутону. Каждое слово маленькой спутницы казалось ему необыкновенно метким, остроумным, и скромнненькая дочь лесничего заставляла его забывать важных придворных дам и великолепие царских палат. Он с ужасом думал, что осмелился когда-то коснуться её губ, и, хотя она давно простила ему эту дерзость, он чувствовал, что никогда не в состоянии был бы повторить свой поступок. Он испытывал к ней какое-то особенно чистое, нежное чувство. Они оба походили на детей, сияющих от радости при виде цветка, бабочки, голубого неба, ещё ничего не знающих об осенних туманах и холодной зимней вьюге.
Снова наступил вечер. Мария, по обыкновению, отправилась к своим оленям. На молодой девушке было лёгкое белое платье, а соломенная шляпа с широкими полями покрывала её роскошные волосы. Проходя мимо цветущего куста роз, Мария остановилась, чтобы сорвать розу и украсить ею свою шляпу. Она уже протянула руку, но вдруг отдёрнула её с лёгким криком, так как уколола себе палец, и маленькая капелька крови окрасила белую ткань платья.
— Нет, милый цветочек, я не сорву тебя, — проговорила молодая девушка, слегка покачивая головой. — Если правда, что в кустах и деревьях живут добрые духи, то дух розы остановил меня от преступления. Когда я чувствую такую боль от лёгкой царапины, как же должен страдать цветок, если его отрывают от стебля, источника жизни? Кто может с уверенностью сказать, что цветок не так же страдает, как человек? Цвети спокойно, мой цветочек, я тебя не трону. Может быть, Бог сохранит за это цветок моего счастья, не даст ему увянуть и поблекнуть. Эта ветка достаточно украсит мою шляпу, — прибавила она, отрывая несколько дубовых листьев, — зелёный цвет — цвет надежды, он может прекрасно заменить тебя.
Мария ещё раз взглянула на куст роз. Пронёсся ветерок, и пышная роза закивала прекрасной головкой, как бы благодаря молодую девушку за то, что та пощадила её. Счастливо улыбаясь, Мария лёгкой походкой направилась к ожидавшим её оленям. Давая корм животным, молодая девушка нетерпеливо поглядывала на дорогу, которая вела к дворцу, мимо голштинского лагеря. За забором, окружавшим дворик оленей, тянулась узкая тропинка, скрывавшаяся затем в густом кустарнике. Вдруг на тропинке показался Бернгард Вюрц; в руках он держал книгу; но видно было, что его мысли витали где-то далеко; он шёл прямо, не замечая дороги. Низко склонившаяся ветка дерева коснулась его лица и заставила поднять голову. Он увидал Марию, стоявшую спиной к забору и не замечавшую его приближения. Первым побуждением молодого человека было желание немедленно скрыться, но он вскоре изменил своё первоначальное намерение.
«Нет, — подумал он, — нужно наконец выяснить этот вопрос; сомнение слишком мучительно. Она не может теперь уклониться от объяснения, как это всегда делает в последнее время».
Быстрыми, твёрдыми шагами направился он к молодой девушке. Мария быстро обернулась и почти с неудовольствием взглянула на него.
— Каким образом ты здесь? — спросила она. — Я раньше никогда не встречала тебя в этом месте. Ах, ты испугаешь бедных животных; они ведь не знают тебя, — тоном упрёка добавила она, указывая рукой на оленей.
— Я был в беседке, — ответил Бернгард, — помнишь, в той беседке, в которой мы часто раньше сидели и я читал тебе стихи или мы вспоминали вместе наше счастливое детство, в пасторском доме, под высокими липовыми деревьями, в Голштинии. Это время было очень давно, но я его никогда не забуду. Теперь я тоже часто вспоминаю о нём, когда одиноко сижу в беседке и читаю те стихи, которые ты когда-то любила слушать. Теперь ты, конечно, позабыла их, а ещё в прошлом году мы столько летних вечеров провели вместе в милой, тёмной беседке. Да, теперь всё изменилось, ах, как изменилось! — мрачно произнёс он суровым голосом. — Ты не только не желаешь слушать стихи, но избегаешь даже встреч со мной, отворачиваешься от меня.
— Я избегаю тебя? — смущённо переспросила Мария. — Ты ошибаешься. С какой стати я стала бы избегать тебя?
— Уж этого я не знаю! — с глубоким вздохом ответил Бернгард. — Я не знаю причины, но прекрасно вижу, что моё присутствие неприятно тебе, и это обстоятельство огорчает меня, глубоко огорчает, Мария. Давно уже, — продолжал он дрожащим голосом, — я хотел тебе сказать, как страдаю от твоего обращения со мной. Давно хотел спросить тебя, почему ты так изменилась ко мне, так изменилась, что я больше не в состоянии переносить свою сердечную муку?