Страница 38 из 155
— Я не буду долго задерживать вас, Степан Фёдорович, — возразил Бестужев, садясь напротив тяжело дышавшего фельдмаршала, — я просил вас заехать, потому что думал, что вам было бы приятно знать, против кого вы поведёте свою армию.
— Действительно, это было бы приятно мне, — воскликнул Апраксин, — потому что ведь на основании этих сведений я должен рассчитать все свои операции. Но всё равно, против какого бы неприятеля меня ни послала государыня императрица, я докажу ей, что её войска непобедимы.
Граф Бестужев медленно покачал головой и проговорил:
— Я меньше всего сомневаюсь в этом, хотя история и учит нас, что сам Пётр Великий научился побеждать шведов только после проигранной битвы под Нарвой, а король Фридрих Второй кажется мне противником куда более серьёзным, чем Карл Двенадцатый.
— Так, значит, мне придётся действовать против Пруссии? — уточнил Апраксин. — Ну, мне было бы собственно приятнее видеть против себя австрийских генералов! Однако это не смущает меня, и государыня может быть уверена, что я приму все меры, чтобы нанести как можно больше вреда прусскому королю.
Бестужев тихонько вертел в своих длинных, худых пальцах золотую табакерку.
— Всё это само собой понятно, дорогой Степан Фёдорович, но всё же я думаю, что раз вы глядите только вперёд, то моя обязанность как вашего друга напомнить вам, что умный полководец должен немного заботиться и о том, что происходит у него за спиной.
— За спиной? — спросил Апраксин. — Что может случиться у меня за спиной? Вы думаете, что неприятель может вторгнуться в Россию и ударить мне в тыл?
— Нет, конечно, нет, — ответил Бестужев, — но полководец, стоящий во главе великой армии, в то же время — человек с громадным влиянием и поэтому должен думать и о политике будущего, а тем более, если он, как вы в данном случае, командует единственной и хорошо организованной армией.
— О политике будущего? — насторожившись, переспросил Апраксин. — Я не вполне понимаю вас...
— Так как мы здесь одни, — продолжал Бестужев, — то мы можем хорошенько разобраться в действительном положении вещей, которое известно каждому, но на которое, по-видимому, никто не хочет как следует обратить внимание. Я имею в виду следующее: императрица достигла уже того возраста, который даёт основания предположить о возможности перемены, как бы тяжело ни отозвалась такая перемена в сердцах всех верноподданных страны.
— Да, это — правда, — задумчиво проговорил Апраксин, — это — правда; но мне кажется, что в такой перемене менее всего может принять участие и подвергнуться опасности генерал, стоящий во главе действующей армии.
— Как раз наоборот, дорогой Степан Фёдорович, — возразил канцлер. — Будем говорить откровенно! Вам, конечно, известны наклонности великого князя; считаете ли вы возможным, чтобы человек с таким неустойчивым характером, с таким неуравновешенным рассудком мог взять или надолго удержать в своих руках бразды правления таким огромным государством?
— Действительно, вы правы, — подтвердил Апраксин, — трудно править русским народом принцу, который лучше желает быть герцогом голштинским, чем русским великим князем.
— Вот видите, — продолжал с ещё большею откровенностью канцлер, — я уже привык учитывать все обстоятельства в будущем; у великого князя много врагов, притом врагов могущественных; он ежедневно увеличивает их число ещё больше, его восшествие на престол повело бы к опасным и потрясающим катастрофам, последствия которых невозможно даже предвидеть.
— Но ведь он — законный наследник, — проговорил Апраксин, боязливо оглядываясь вокруг.
— Великий князь Павел, — возразил Бестужев, — имеет на русский престол такие же права, как и его отец.
— Но ведь он ещё — неразумное дитя! — воскликнул Апраксин.
— Совершенно верно, — подтвердил канцлер, — но у этого малолетнего, неразумного ребёнка есть умная мать; правда, она — чужестранка, но если вокруг неё будет совет, который внушил бы доверие русскому народу, если бы в этом, так сказать, регентском совете, находился человек, стоящий во главе готовой к военным действиям армии, вполне преданной ему, то управление государством именем этого малолетнего, неразумного дитяти велось бы гораздо лучше, чем его слабоумным отцом.
Апраксин с живостью схватил руку канцлера.
— Удивляюсь вашему уму, — воскликнул он, — вашему прозорливому взору... Да, вы совершенно правы; оно так и есть: мы обязаны думать об этом, и я не нахожу слов отблагодарить вас за то, что вы почтили меня своим доверием!
— Если те обстоятельства, которые я привожу, — сказал канцлер, — и которые я не желал бы пережить, — со вздохом прибавил он, — действительно осуществятся, то вы, дорогой Степан Фёдорович, станете тем лицом, в руках которого будет сосредоточено решение борьбы; ведь, находясь во главе армии, вы будете в состоянии бросить свой меч на чашу весов!
Апраксин выпрямился; его взор блистал удовлетворённой гордостью.
— Но, — продолжал Бестужев, — для того чтобы сыграть столь значительную и благодетельную для всей России роль, вы должны действительно иметь власть в своих руках. Если вы ринетесь в серьёзное сражение, я желаю и надеюсь, что вы выйдете победителем, но военное счастье изменчиво, король Фридрих и его генералы — опасные противники, может случиться, что вы будете разбиты, — не сердитесь, я говорил, что сам Пётр Великий был также разбит, — или, по меньшей мере, ваша армия может быть настолько ослаблена, что в самый важный момент вы не сможете сказать своё властное и решительное слово...
— Понимаю, понимаю, — проговорил Апраксин, потирая себе лоб и беспокойно ёрзая на стуле.
— Вот, — сказал канцлер, — больше мне прибавить нечего, так как у меня было только намерение напомнить вам, что всякий генерал поступает благоразумно, глядя не только вперёд, но также и назад, и что у вас должны быть ещё большие основания следовать этому мудрому правилу. Но ваше время ограничено, — уже другим тоном сказал Бестужев, — не смею больше задерживать вас, вы не должны заставлять императрицу ожидать вас.
— Я тысячу раз благодарен вам, — воскликнул Апраксин, — и только буду просить вас, чтобы вы осветили мои на Петербург обращённые взоры светом вашего прозорливого ума!
— Будьте уверены, — ответил Бестужев, провожая его до дверей и пожимая на прощанье руку, — вы должны быть осведомлены обо всём, происходящем здесь, а если внезапно произойдёт какое-нибудь событие, то только от быстроты вашего возвращения сюда будет зависеть, чтобы вы взяли в свои руки решение судьбы русского государства, в котором такой старик, как я, не может уже принять участие.
— Ваш ум всегда останется юным, — воскликнул Апраксин, крепко пожимая руку канцлера, — с меня будет довольно только подать вашему уму руку.
— Ну, — сказал Бестужев, проводив фельдмаршала, — полагаю, что в Лондоне могут быть довольны; он будет так много озираться назад, что подвергнется опасности быть разбитым Фридрихом Великим.
Он позвонил камердинеру и приказал приготовить себе ванну, так как ранний вызов его императрицей не дал ему возможности выкупаться.
XVI
По возвращении домой Апраксин нашёл свой тяжёлый палаш тщательно отшлифованным, а громадные сапоги вычищенными до блеска; во дворе стоял лёгкий открытый экипаж, запряжённый шестёркой сильных лошадей, на козлах, вместо лакеев, поместились два солдата-ординарца; майор Милютин и офицеры, все в парадной форме, стояли около своих лошадей.
Через несколько минут фельдмаршал переоделся, сел в экипаж и галопом помчался в Петергоф, эскортируемый офицерами. Этот военный кортеж фельдмаршала очень мало походил на его вечерний выезд, совершенный накануне: не было ни причёсанных скороходов, ни роз на заднем сиденье экипажа.
Весёлые лица, громкие и оживлённые разговоры офицеров показывали, с какою радостью они готовы были променять однообразную гарнизонную службу на оживление и деятельную жизнь похода; во взорах же фельдмаршала, наоборот, не сверкало больше воинственного огня и беспокойного нетерпения, как утром. Он смотрел вперёд серьёзно и задумчиво и время от времени с лёгким вздохом откидывал в сторону палаш, съезжавший от тряски экипажа.