Страница 27 из 155
— А, Степан Фёдорович! — воскликнула Елизавета Петровна, когда фельдмаршал с глубоким поклоном приблизился к её стулу. — Хорошо, что вы явились; я уверена, дамы сгорают от желания видеть своего галантного рыцаря, всегда дарящего их цветами и комплиментами.
— Дамы получили уже свою дань, — сказал граф Пиан Иванович Шувалов. — Я видел, как наш Степан Фёдорович оделял их в аллее розами; он был похож, — насмешливо-добродушно прибавил Шувалов, — на утреннюю зарю, которая тоже рассыпает розы; но лёгкая тучка не смогла бы унести его с собой, как она делает это с зарей.
Фельдмаршал улыбнулся слегка непринуждённо, так как тучность была его слабым местом и всякое напоминание о ней причиняло ему неприятность.
— В самом деле, — сказал он, — я думаю, что к прекрасному полу, высшее выражение которого мы имеем в нашей повелительнице, никогда нельзя подходить, не принося знаков своего восхищения и поклонения; цветы, которые я раздал отдельным дамам, как заметил это граф Иван Иванович, были символом преклонения пред всем прекрасным полом, и я жалею, что у меня нет больше роз, чтобы сложить их к ногам любезнейшей избранницы этого пола, которую я вижу здесь в лице мадемуазель де Бомон.
Императрица благосклонно склонила голову при этом замечании ловкого придворного, но француженка смерила фельдмаршала острым, холодным взором и насмешливо сказала:
— Итак, надежды вашего величества, которые разделяла и я, обмануты. Мне кажется, — повысила она голос, — что удел фельдмаршала — обманывать возлагаемые на него ожидания, в данном случае, правда, ожидания лишь такой скромной женщины, как я. Но, — продолжала она, устремляя на графа уничтожающий взгляд, — когда я несколько времени назад проезжала через границу Лифляндии, через стоянку вашей, ваше величество, храброй армии, я заметила, что её храбрые солдаты и жаждущие славы офицеры с нетерпением ожидают своего фельдмаршала; однако, кажется, эти ожидания будут долго обманываемы, так как у фельдмаршала, я вижу, масса дела по части бросания цветов дамам помимо его прямой работы на страх врагам его императрицы.
Воцарилось глубокое молчание, слышно было лишь дыхание всех стоявших кругом императрицы, когда эта молодая женщина, получившая право жить при дворе лишь по капризу императрицы, так прямолинейно затронула самую чувствительную струну политики и бросила такой смелый вызов одному из первых сановников империи; императрица и та, казалось, удивилась и потупила взор.
Фельдмаршал на одну минуту опешил от смелости француженки, но затем гордо выпрямился и заговорил с надменным лицом, не соответствовавшим вежливым словам его речи:
— Удовлетворять ожидания дам зависит всецело от меня, и, если я обманул их, я заслуживаю упрёка; но ожидания войск я должен представить решению нашей всемилостивейшей императрицы, которая одна имеет право разбирать желания своих солдат и определять обязанности фельдмаршала.
Придворные, стоявшие поблизости, поспешили разойтись по боковым аллеям; никто из них не хотел оскорбить хотя бы взглядом или движением лица ни фельдмаршала, ни любимую фрейлину императрицы. Сановники и иностранные дипломаты погрузились в глубокое молчание. Все ждали ответа государыни, которая всё ещё задумчиво смотрела в землю. Наконец она устремила на Апраксина очень строгий и холодный взгляд.
— А я и не знала, Степан Фёдорович, что мой приказ мог помешать вам исполнить желания храбрых солдат моей лифляндской армии, которая, я полагаю, имеет право желать, чтобы её начальник стал во главе её.
Апраксин побледнел и еле-еле стоял на ногах.
— Вы, ваше величество, — заговорил он трепещущими губами, — не отдавали ещё мне приказания ехать в армию, и я думал...
— Я назначила вас главнокомандующим моей армией, — резко прервала императрица, — и, мне кажется, для генерала не требуется приказа, чтобы отправиться к своему посту.
— Ваше величество! — воскликнул фельдмаршал, уничтоженный неожиданным оборотом так легко и весело начавшегося разговора. — Я никак не мог подозревать... моё присутствие здесь было известно вашему величеству...
— То было зимой, — продолжала Елизавета Петровна тем же решительным тоном, — а зимой никакие передвижения войск невозможны. Теперь уже весна, и мне кажется неприличествующим, чтобы такой храброй и важной для империи армией командовал генерал, находящийся в отлучке.
— Я не пропущу ни мгновения, ваше величество, — воскликнул горячо Апраксин, — я тотчас сделаю все приготовления и немедленно же отправлюсь к посту, который доверен мне милостью вашего величества и на котором я сочту священнейшим моим делом посвятить все свои силы и жизнь на пользу России и вашего величества.
Он уже овладел собой, почтительно-уверенно поклонился и сделал движение уходить.
— Погодите-ка ещё, Степан Фёдорович, — сказала Елизавета Петровна более милостивым тоном, но всё ещё с нотой твёрдой решительности в голосе, — я не хочу лишать моих дам вашего любезного общества на сегодняшний вечер, но завтра вы сделаете хорошо, если сядете в походный экипаж, дабы не заставлять ваших войск ожидать своего генерала долее. Я знаю, — прибавила она, милостиво кивая фельдмаршалу головой, — что к лаврам, завоёванным вами в войне с турками, вы присоедините новые, которые завоюете в войне с любым другим врагом моей страны.
Всё ещё никто из окружающих не смел прервать молчание; эта неожиданная сцена в высшей степени удивила всех; никто не знал, по соглашению ли с императрицей эта молодая особа, которой не придавали до того никакого значения, решилась затронуть важную политическую материю, о которой высшие сановники государства говорили с чрезвычайной осмотрительностью; во всяком случае столь ясно и громко выраженный приказ Апраксину тотчас ехать к армии указывал на то, что императрица решила выйти из своей инертности и повести активную политику в европейском концерте; но из этого приказа не было ясно, против кого именно направится вооружённая рука России. После соглашения с Англией это выступление России могло быть направлено в пользу прусского короля, но некоторые, близко знавшие императрицу, не считали возможным, чтобы русские войска были двинуты ради выгод давнишнего врага России.
Внезапная молния, блеснувшая в этот вечер на политическом горизонте, ещё более сгустила тучи, и никто не дерзал высказать определённое суждение относительно туманного будущего. Замечательно было то, что как сэр Уильямс, так и граф Эстергази, питавшие огромный интерес к решениям императрицы относительно будущей политики России, состроили довольные лица, как будто оба они были уверены, что русские войска будут двинуты в поход ради выгод их кабинетов.
Старый канцлер граф Бестужев, при первых же словах мадемуазель де Бомон, потихоньку выбрался из непосредственной близости к императрице и, тяжело опираясь на свою палку, направился к одной из золочёных корзин, стоявших между деревьями и наполненных дорогими цветами. Он склонился над ней и во всё время последующего разговора был, казалось, занят рассматриванием влажных цветов. Затем он сорвал роскошную жёлтую розу, и как раз в тот момент, когда императрица произнесла последние слова и все окружающие её стояли в глубоком молчании, он с самой невинной улыбкой подошёл к мадемуазель де Бомон.
— Такой старик, как я, — произнёс он, — не принадлежит уже к числу тех, которых дамы ждут с нетерпением, но так как Степан Фёдорович раздал все свои розы, то вы, мадемуазель, быть может, примете от меня эту розу; это — олицетворение молодости, о которой я почти не могу уже вспомнить теперь, и красоты, ценить которую я ещё не разучился.
Француженка с благодарностью приняла цветок, и канцлер поболтал с ней ещё несколько мгновений так весело-невинно, как будто он вовсе и понятия не имел о том, какая важная тайна высшей политики России самым недвусмысленным образом была затронута на этом вечере.
XII
Императрице было доложено, что сейчас начнётся представление, которое, по её повелению, давалось на открытой сцене летнего театра в дворцовом парке. Имелось в виду поставить несколько отрывков из пьес Мольера, чтобы занять общество до ужина, для которого уже были накрыты столы в павильонах дворца. Уже миновал тот период лета, когда в вечерние часы ночные сумерки сливаются с рассветом, и мрак начал опускаться над парком. На деревьях, прорезая тёмные тени своими яркими огоньками, засветились разноцветные лампионы. Маленькая сцена и амфитеатром устроенные места для зрителей ярко осветились бесчисленным множеством свечей, защищённых белыми стеклянными колпаками. Под руку с обер-камергером императрица проследовала в летний театр. Высокопоставленные лица и дипломаты заняли места возле её позолоченного кресла, остальные разместились в амфитеатре. Граф Шувалов отправился за сцену, чтобы отдать там последние распоряжения, и непосредственно за этим началось представление из отдельных сцен мольеровской пьесы «Malade imaginaire», любимой комедии императрицы.