Страница 18 из 155
Великая княгиня была несколько бледна, а её обыкновенно ясные глаза с уверенным, проницательным взором словно туманила задумчивость. Испуг и волнение при несчастном случае с пугливой лошадью, может быть, расстроили её нервы. Иногда её рука, дрожа, опускалась на листы нот, и молодая женщина как будто вопросительно и с недоумением посматривала на почтительно стоявшего пред нею графа Понятовского, который, встречаясь глазами с её взором, также внезапно приходил в замешательство, прерывая свои описания постановки, костюмов и игры артистов при исполнении оперы «Кастор и Поллукс» на парижской сцене. Но вдруг цесаревна принималась торопливо перелистывать партитуру дальше и задавала какой-нибудь безразличный вопрос, почти не имевший связи с предыдущим разговором. Она заставила фрейлин и кадет пропеть несколько номеров, аккомпанируя им слегка и часто с поразительной рассеянностью, лишь намечая аккомпанемент. Потом граф Понятовский исполнил арию не особенно сильным, но необычайно мягким голосом с выразительной модуляцией. Этот голос как будто заворожил великую княгиню; пока певец, слегка нагнувшись к партитуре исполнял лёгкую, дивно звучащую мелодию, бледные щёки Екатерины покрылись румянцем, её отуманенные взоры вспыхнули, и вместо того, чтобы только намечать аккомпанемент, как было до сих пор, она вложила в свою игру столько искренности и чувства, так тонко улавливала настроение певца, что пение и музыка действительно сливались в одну гармонию. Когда ария была кончена, великая княгиня опустила руки на колени, и, пока её грудь волновалась глубокими вздохами, её тоскливо устремлённые в пространство глаза как будто следили за умолкнувшими звуками. Только громкие аплодисменты, раздавшиеся в кружке слушателей, вывели её из задумчивости. Она также принялась хлопать в ладоши и с прелестной улыбкой обернулась к графу Понятовскому.
— Вы пели мастерски, — проговорила цесаревна любезным тоном, горячность которого переступала границу обычного комплимента, — я и не подозревала такого понимания музыки — самого тонкого и невещественного искусства — у человека, показавшего мне сегодня образчик своей силы, когда он укротил мою пугливую лошадь. Но правда, — прибавила Екатерина, — Аполлон, бог музыки, вместе с тем есть также возничий неукротимых коней Феба.
Граф Понятовский поклонился в смущении.
Фрейлины стали перешёптываться между собою, а Елизавета Воронцова посмотрела своими мрачно загоревшимися глазами на красивого польского магната, благородная фигура которого и озарённое радостной гордостью лицо оправдывали сравнение с богом солнца.
Великая княгиня продолжала перелистывать партитуру и спросила графа, не найдётся ли там второй арии для его голоса. Однако сэр Уильямс, зорко следивший за каждой переменой в лице и каждым взглядом Понятовского, указал на одну арию для баритона и, подойдя к фортепиано, развернул на соответствующем месте нотную тетрадь.
Екатерина посмотрела на него с недоумением и почти с досадой, но, когда их взгляды встретились, на её губах мелькнула тонкая, сочувственная улыбка, и она произнесла спокойным и непринуждённым тоном:
— Это для вас, Владимир Александрович, попробуйте!
Пассек подошёл и прямо с листа, безошибочно и с большою уверенностью начал петь арию баритона. Хотя его звучный, красивый голос был гораздо сильнее голоса Понятовского и хотя он с не менее тонким пониманием схватывал все оттенки исполнения, однако его пение, по-видимому, не произвело такого глубокого впечатления на великую княгиню, как исполнение Понятовского, потому что она по-прежнему аккомпанировала лишь слегка и порою совсем прекращала игру, словно её мысли блуждали далеко, так что лишь после того, как певец делал паузу, она вздрагивала и продолжала аккомпанемент, почти удивлённо озираясь на окружающих.
Ария была кончена. Пассека также наградили дружными аплодисментами, причём особенно усердствовал сэр Уильямс. Великая княгиня поблагодарила Пассека в лестных выражениях, но с такой равнодушной и рассеянной миной, что её похвалы отзывались простой светской любезностью. С тою же рассеянностью стала она перелистывать партитуру дальше, но не успела выбрать новый отрывок, как в прихожей послышались громкие голоса, топот ног, и в гостиную вошёл великий князь, окружённый своими голштинскими офицерами.
На Петре снова был его голштинский мундир с анненской лентой и звездою. Он, как и прочие офицеры, отстегнул круглый воротник и шарф, принадлежности полной формы. Однако платье и высокие сапоги вошедших носили явные следы лагерной пыли. Лицо великого князя сильно раскраснелось, его походка была нетверда ещё более обыкновенного, а в глазах отражалось беспокойное волнение. С правой руки его сопровождал генерал фон Ландеров, с левой — майор Брокдорф; всех остальных мужчин, следовавших сзади, по их осанке и манерам можно было принять за простых солдат и унтер-офицеров, если бы у них на погонах не было отличительных признаков их чина и если бы они не находились в свите великого князя.
При входе Петра и его приближённых в комнате, наполненной ароматом цветов и тонких душистых эссенций, распространился своеобразный запах, представляющий смесь табачного дыма и винных паров и свойственный преимущественно только гостиницам и пивным заведениям. Почувствовав его, великая княгиня как будто невольно поднесла на минуту к своему лицу надушенный платок.
Собравшееся общество поднялось и приветствовало великого князя низким поклоном; однако на всех лицах довольно ясно отразились досада и сожаление, которые были вызваны как перерывом музыки, так и помехою интимным беседам втихомолку.
Великая княгиня сделала несколько шагов навстречу своему супругу. Тот приветствовал её коротким наклоном головы, тогда как голштинские офицеры старались, согласно этикету, отпускать комплименты, чем подавали повод молодым девицам к неудержимой весёлости, которую те скрывали под своими веерами.
Великий князь обвёл взглядом комнату и обменялся коротким дружеским поклоном с графинею Елизаветою Воронцовой.
— Мы — я и мои товарищи — были в нашем погребке, — сказал он после того, — в настоящем погребке, который я велел устроить в саду; мы угощались там превосходным пивом, славным пуншем и курили табак, как подобает добрым солдатам после службы. Вот почему не пришли мы сюда слушать вашу музыку, сударыня. Но у нас была своя музыка... Мы распевали голштинские песни... Генерал Ландеров неистощим по части сочинения новых забавных стихов... О, мы славно повеселились! Не так ли, господа? — воскликнул он с громким хохотом, обращаясь к голштинским офицерам.
Те ответили возгласом шумного веселья, причём старались наглядно своими ужимками и движениями показать, как превосходно позабавились они в кабачке с го высочества.
— Да, да, — продолжал Пётр, — мы ничего здесь не потеряли, и, пожалуй, наша музыка была получше вашего французского треньканья; нам недоставало, конечно, только дамского общества, — прибавил он с некоторой иронической любезностью, — но об этом мы позаботимся на будущее время. Когда мы соберёмся снова, я приглашу свою супругу со всеми этими дамами и уверен, что они повеселятся на славу среди немецких солдат в немецком кабачке.
Полуподавленный, как будто невольный возглас радостного сочувствия послышался в рядах придворных дам, и когда Пётр поспешно взглянул в ту сторону, то встретился с мрачным и страстным огнём устремлённых на него глаз графини Елизаветы Воронцовой. Вслед за тем она потупилась и как будто задрожала, словно испуганная взрывом своего чувства, который вдобавок ныл жестоким нарушением этикета и вызвал строгий взгляд княгини Гагариной.
Между тем Екатерина холодно и спокойно сказала:
— Я слишком давно покинула Германию и слишком сроднилась с моим русским отечеством, чтобы понимать немецкие нравы и находить удовольствие в немецких развлечениях.
Хотя шёпотом, но довольно внятно, русские кавалеры выразили своё одобрение этим словам великой княгини.
Пётр покраснел с досады и заговорил с бессвязной поспешностью, как с ним бывало всегда в минуту гнева.