Страница 2 из 4
И всё в один миг рухнуло, и наша старческая жизнь с супругой превратилась в ежедневную пытку. Из моей поникшей головы разом вылетели в неизвестность все ранее изученные философские воззрения на человеческую жизнь в нашем замордованном отечестве. Тут меня как-то само собой и потянуло в церковь в поисках подкрепления своей поникшей от горя души. Я хотел умолить Всевышнего простить мне все грехи, а главное, моему многострадальному сыну. Надо сказать, это каким-то образом немного смирило нас с постигшим горем, и вольно или невольно мы стали совершенно по-другому относиться к нашей греховной жизни и к окружающим нас людям. А главное, поникшая от горя душа чуть воспрянула и оставила маленькую надежду непременно выжить, хотя шансов на это было ничтожно мало.
Послезавтра – 40-й день со дня гибели нашего сына, и как мне удастся всё это пережить, предсказать не берусь. Но первые дни после похорон я находился на грани сумасшествия, и если бы не дочь и младший сын, трагический исход предположить было бы нетрудно. Но они, мои родные детки, милостиво меня спасли от верной погибели. Младший сынок Андрюша, видя моё плачевное состояние, не мешкая устроил меня в какую-то частную психушку за очень большие деньги, где меня усиленно пичкали всевозможными таблетками, и примерно через неделю, немножко оклемавшись от потрясения, я упросил сына забрать меня из этого мрачного заведения, что он без промедления и сделал. Больше ничего особенного я там не запомнил, разве что кроме начальника этой психушки, высокого, здоровенного детинушки, похожего всем своим видом на матёрого «пахана» из преступного сословия, которых в то время в нашем славном городе было немало. Он появлялся в приёмной психушки ранним утром в белом халате, туго облегавшем его могучую фигуру, о чём-то вполголоса разговаривал несколько минут с медсёстрами, не обращая никакого внимания на нас, убогих бедолаг, после чего уезжал, чтобы появиться следующим утром. На мой еле слышный вопрос медсестре: «Кто это?» – та ещё тише, на ухо, шепнула: «Это наш главный врач». Я задумался. Мне-то показалось, что это был оперативник из угрозыска, ежедневно справлявшийся о состоянии некоторых больных, которых можно взять на дальнейшую обработку при допросах. Видимо, из-за пришибленности своего умишка, постигшего горе, в тот момент я ошибся.
В эти неимоверно тяжелейшие для меня дни в поисках утешения я иногда останавливал прохожих в нашем посёлке, у кого сыновья погибли в Афгане или Чечне, и с надеждой спрашивал, как им удалось пережить такое горе и не сломиться под его тяжестью? Их ответ неизменно сводился к одному и тому же: «Переживай своё горе сам, как можешь, не береди свою память, смирись и не ищи помощников себе для сострадания, таких нынче не найдёшь». И действительно, сострадающих из числа наших немногочисленных знакомых, за редким исключением, встретить редко удавалось. Создалось стойкое впечатление, что моё горе никого не интересует, оно совершенно никого не взволновало, как будто все давно привыкли к этому, и я остался один на один со своим неутешным горем.
Жутко вспоминать то страдальческое время, но навязчиво тогда одолевало тягостное ощущение своей ненужности и никчёмности в нашем обществе, как отверженного всеми изгоя. Грустно и больно об этом сейчас вспоминать, но не хочешь, а вспоминается. Хорошо всем известны подобные трагедии с детьми известных в нашей стране людей, оказавшихся в подобной ситуации. Но это известные люди, их именами гордится наше отечество, а мне-то, простому человеку, каково в этой ситуации? Однако в меру своих крайне истощённых сил стараюсь держаться, но на сколько меня хватит, не знаю. Ничего не хочу загадывать наперёд, но, если выживу, обязательно напишу книжку о погибшем сыне, которая будет называться «Повесть о сыне», или другое название придумаю, как подскажет внутренний голос.
Мой сынок, как упорный пахарь в этой жизни и примерный сын, отец, муж и брат, своей короткой и яркой жизнью заслужил это. Надо особо сказать, что он обладал невероятной работоспособностью, и я никогда его не видел без дела. Кроме того, он, как умный человек, был совершенно аполитичен. Никогда не состоял ни в каких партиях и движениях, не имел склонности заниматься бизнесом, в большинстве своём тогда преступным, в начальной стадии. Его это совершенно не интересовало. Главным для него всегда была забота о своей семье – о сыне и дочке. Конечно, неустанно проявлял сыновнюю заботу и о нас, родителях, которым ни в чём никогда не отказывал, хотя сам жил более чем скромно, но это грустное обстоятельство его, как умного и сильного человека, особенно не удручало. Больших и важных должностей он никогда не занимал, по независящим от него обстоятельствам. Но при своём незаурядном уме и способностях умел содержать семью не хуже, а может и лучше, чем другие в его ситуации. Его любовь к своим маленьким детям была безгранична, он их боготворил и лелеял, будто заранее предвидел свою скорую кончину. Это грустное обстоятельство всегда потрясает наши меркнущие в скорби души до сих пор.
Поскольку он никогда в своей жизни не страдал губительной тягой к алкоголю и курению, то всё своё свободное время уделял чтению специальной или художественной литературы и воспитанию своих детишек, которые его безумно любили. Однажды я был невероятно удивлён, когда узнал, что мой сынок серьёзно увлечён богословскими науками, читает специальную литературу по данной тематике, просматривает и слушает видеозаписи учёных богословов. Видимо, постоянные неудачи с начальством и работой вынудили его обратиться к Всевышнему. Так что же нужно было сделать с человеком его начальству, чтобы он на это решился? Даже трудно вообразить. Хотя в этом я полностью не уверен, поскольку сын серьёзно занимался философией, и богословские науки, видимо, в чём-то ему помогали вглядеться в наш мир значительно глубже и шире, но у начальства, видимо, были свои причины донимать его различными придирками, чтобы он сам уволился с работы по собственному желанию. Так и случалось, однако надо признаться, что наш сын не был скандальным человеком, тем более он был верующим, но как-то умел это тактично скрывать от посторонних, и даже от нас, родителей.
Для меня как отца всегда были очень интересны его суждения о прочитанных им книгах. Были они очень выверенные, с тонко подмеченными подробностями, чаще ироничные по свойству его характера. Разговаривать с ним было для меня одним наслаждением. Он был, без всякого сомнения, духовно богатый и щедрый человек, приветливый и открытый для общения с другими людьми. Но не терпел людей фальшивых и жестоких по отношению к другим людям, каких в своей короткой жизни, к сожалению, встречал немало, как и неприятностей натерпелся от большинства из них. Мне всегда исподволь казалось, что он торопился жить, всегда куда-то спешил, стремился сразу переделать все дела, будто предчувствовал свой недолгий век, отмеренный ему неумолимой судьбой. Это моё правдивое, но запоздалое признание, безнадёжно бесполезное, и нет в нём ничего утешительного, кроме добавления горечи от случившего несчастья.
Так оно и было. Ведь всё это происходило на наших глазах. Вообще он был человеком ироничным, жизнелюбивым и неунывающим. С ним мне всегда было легко общаться. Мы понимали друг друга с полуслова. Сейчас на месте погибшего сына, которое он прочно занимал в моей душе все годы своей недолгой жизни, зияет чёрная гнетущая пустота, куда не хочется даже мимолётно заглядывать. Она всегда кружит мне голову и качает меня при ходьбе, что мешает в смирении доживать свой проклятый век, где случилось столько горя и несчастий, коих не перечесть. Заполнить эту пустоту уже никто не сможет. Это посмертно. Да! Горька юдоль родителей, которым при жизни приходится хоронить своих детей, но ещё печальней доживать свой век с этим непостижимым горем. Оно быстро старит и гнёт к матушке земле.
Мой любимый сын очень любил и уважал моих родственников, проживающих в основном в Кургане, и любил бывать у них в гостях. Каждую весну сын настойчиво звал меня съездить к ним в гости на своей старенькой «восьмёрке», «жигулях», и отказать ему в этом было невозможно. Столько в его голосе было родственной любви и уважения к родне, что не считаться с этим было невозможно. И надо было видеть его радостное и счастливое лицо в гостях. Этот памятный вид его лица в эти минуты не раз был мимолётно запечатлён на фотографиях, которые мы бережно храним, но без слез не можем на них смотреть. Такая изнурительная пытка для нас сейчас – видеть его весёлого и улыбающегося нам из того счастливого прошлого, которого никогда у нас уже не будет. Опустошающая грусть и смертная тоска по убитому сыну – теперь постоянные спутники нашей старческой жизни. Сегодня не могу без слёз смотреть на его детишек-сирот, которые ещё своим детским умишком не понимают, какая страшная беда случилась в их жизни. Я это сиротство испытал сверх всякой меры после войны, и надо признать, что большей беды для детишек, чем сиротство с этих лет, пожалуй, не сыщется. Эта непоправимая беда на всю жизнь. Она, как церковный колокол своим колокольным стоном, будет постоянно волновать истерзанное сердце и напоминать о случившейся трагедии всю оставшуюся жизнь. Такое до самой смерти не забывается.