Страница 2 из 9
Было воскресение. И сестра решила постирать и посушить к школе на завтрашний день свои вещички. Зимой бельё на улице быстро не высушить. Оно встанет колом на морозе – неделю будешь ждать. Поэтому она решила, чтобы было побыстрей, высушить их на трубе голландки. Голландка – это узкая и высокая печка до потолка, с небольшой топкой посерёдке – для обогрева дома, когда не было необходимости топить прожорливую русскую печь. Жестяный дымоход её выходил в одно из отверстий русской печи.
Отжав постирушки, она встала на табуретку и развесила их на горячем дымоходе. За мокрыми вещами надо было зорко следить и ежеминутно переворачивать, чтобы при высыхании, они не подгорели. Но возле тёплой голландки сестра совсем незаметно для себя задремала.
Очнулась она оттого, что ощутила вдруг резкий и удушливый запах гари. Её тлеющие вещички свалились на пол и горели. А которые горели, не успев упасть, – от тех уже вспыхнул оклеенный бумагой потолок, почти охвативший уже добрую часть комнаты между голландкой и русской печью. Огонь с потолка через щели за какие-то минуты проник на чердак, а оттуда – на сухую соломенную крышу. Девочка в панике заметалась по комнате, потом, выскочив в одном тонком платьице на улицу, на зимнюю стужу, в ужасе стала кричать и звать на помощь:
– Пожар! Пожар! Горим!
Жили они в то время на отшибе, на краю посёлка. Мать почему-то любила селиться подальше от центра, от людей, – поближе к лесу или к какому-нибудь пустырю. Все ближайшие соседи всегда находились от них в приличном отдалении. И потому рядом с их домом не оказалось тех людей, которые могли бы в такую опасную минуту быстро прийти им на помощь.
На её счастье отчим находился недалеко от дома, – в овраге, занимаясь сбором дров. Когда он услыхал в темноте зов девочки-подростка, он подумал, что в поздней ночной темноте её голос ему просто померещился. Да и откуда было ему взяться, когда все нормальные дети давно сладко спят.
Но когда он снова, и теперь явственно, расслышал её полный ужаса, истерический, срывающийся на плач голос, у него подкосились ноги. И он почему-то долго сползал и соскальзывал по заснеженному склону оврага назад, и никак не мог влезть вперёд и вверх. С большим трудом, отбросив объёмную и увесистую вязанку с браконьерским хворостом, цепляясь голыми руками за оледеневшие кусты орешника, кое-как выкарабкался из оврага и кинулся к горящему дому.
Не раздумывая, ворвался в помещение и бросился к спящим детям. Он был храбрый человек, фронтовик. Тут же растолкав пасынка, схватил с кровати почти задохнувшуюся от дыма Леру. И выскочил со спасёнными полуголыми ребятишками в темень на мороз. А потом, видимо еще находясь в шоке, схватив ведра, пытался водой из бочки тушить пламя.
К дому уже бежали люди, увидевшие поднимающиеся к ночному небу оранжевые сполохи пожара, с разлетающимися по ветру и потрескивающими от горящих и осыпающихся стропил крыши, искрами. Откуда-то взялись расторопные пожарные. Они привезли запряжённую в лошадь пожарную помпу и начали тушить остатки горящего дома.
Пожарная ручная помпа представляла собой раму на колёсах, а на ней две поперечные деревянные рукоятки, расположенные на длинных параллельных концах, и насоса-помпы. От него тянулся пожарный шланг и огромная бочка с водой.
Тушили огонь таким образом. Двое пожарных вставали лицом друг к другу на противоположных концах и руками с усилием, попеременно, надавливали на рукоятки вниз-вверх, вниз-вверх. Точь-в-точь, как дети качаются на доске с круглым чурбаком посредине, – отталкиваясь от земли ногами и взлетая вверх. Только здесь взрослые пожарные попеременно качали насос руками. Благодаря этому, вода, всасывалась из бочки и под давлением поступала в шланг. А другие пожарные, держа шланг в руках, направляли струю воды в нужном направлении. И так до тех пор, пока пожар не был потушен.
Спасти от пожара удалось только черные обгоревшие стены. Всё внутри выгорело. Да, ещё, слава богу, целы остались дети. Но каково остаться на морозе зимой без дома и без вещей – и врагу не пожелаешь. Эту проблему семье погорельцев предстояло решать уже утром.
На свежем воздухе девочка пришла в себя. У неё сильно болела голова, и её стошнило. Ведь ребёнок наглотался угарного газа. Она заплакала от холода, темноты и страха, не понимая, почему здесь так светло от огня, много народа, а брат и сестра стоят на улице зимой без зимней одежды.
Её кто-то торопливо поднял на руки, закутав в стёганную ватную телогрейку, и в темноте быстро понёс к ближайшему дому, в теплую избу. Пожара, внутри которого она на короткое время оказалась, она, к счастью, не видела, – только, горящий снаружи в темноте их дом. Поэтому не испытала всего того острого потрясения и ужаса, невольной виновницей которого стала, в отличие от неё, старшая сестра. Погорельцев приютили на ночь, до приезда матери, сердобольные соседи.
Наутро отец послал матери телеграмму о произошедшем с ними несчастье. Когда она приехала, – только через три дня, – сразу начали искать жильё, скитаясь с квартиры на квартиру. Предлагаемые «квартиры» называть так можно было только условно. Это были либо сараи – безо всякого отопления, либо вырытые на пологих склонах холмов землянки, либо просто курятники и хлева для коров и коз. Наконец нашли и сняли какую-то крохотную баню, слава богу, с печкой. Разместиться в ней временно было можно, но жить нельзя. Месяца через два после пожара, едва наступила весна и начал таять снег, наши погорельцы снова собрались переезжать. Теперь уже куда-то в сторону Урала…
А везучая Лера, – чудом оставшаяся в живых благодаря отцу, в тот момент оказавшемуся совсем недалеко, – получила очередной подарок. На этот раз в виде счастливого спасения от пожара.
Жизнь 3-я. Обрыв
Семья их к тому времени уже перебралась на средний Урал, успев и там переехать из двух деревень в третью, – пока, по мнению матери, не выбрали подходящую. Тогда с ними ещё жил отец Леры. Они неплохо устроились. Местный колхоз выделил им добротный дом, – не то что их мазанка без пола, как раньше.
Эта была симпатичная холмистая деревенька, окружённая высокими хвойными лесами, в основном, голубыми пихтами – с длинными мягкими иглами на густых мохнатых лапах. Стояло замечательное среднеуральское лето, кажется, конец мая или начало июня. В полях, между перелесками, колосилась озимая рожь. Лера спросила у отца, что такое «озимая рожь». Он ответил, что это посеянное под зиму зерно, пролежавшее в земле под снегом. А когда весной припекает солнце и тает снег, зерно начинает быстро расти и успевает в нужное время вызреть в страду для обмолота. Потому, что лето здесь хотя и жаркое, но короткое.
По небу довольно часто пробегали густо-черные, громкие и обильные, перечерченные непрестанными сполохами молний, похожих на извилистую раскалённую проволоку, но быстротечные летние грозы. Гроз Лера очень боялась до необъяснимого ужаса. Всегда старалась спрятаться под одеяло или под кровать. После грозы в воздухе всегда душно парило и чудно пахло луговыми и лесными травами. Лера с сестрой ходили собирать землянику в соседний лес. Её чарующий, невероятный запах кружил голову. Они прямо со стеблей до отвала наедались земляники, а потом набирали полные банки и несли домой. Там на ужин для всех устраивался сладкий десерт: ягоду раскладывали по тарелкам и заливали свежим парным молоком. Ничего вкуснее она никогда раньше не ела.
Лере ещё не сравнялось полных пяти лет. Её завораживали дали, которые по перелескам и полям тянулись до самого горизонта. Однажды она долго шла за солнцем, пытаясь его догнать. Но солнце ловко уворачивалось от её попыток. Куда Лера шла, туда и солнце шло. Она вправо – солнце вправо. Она пятилась назад – и солнце двигалось к ней. Лера бежала вперёд, догоняя солнце, оно тоже убегало вперёд. Она замедляла шаги, и светило замедляло движение. Девочка кружилась – и солнце кружилось над её головой. И ещё солнце почему-то никогда не падало на землю. Только каждый день вечерами медленно пряталось куда-то за горизонт… Точно так же вела себя и тень – ни разу не отцепилась от Леры, а девочка ни разу так и не смогла на тень наступить… Она как-то однажды и горизонт пыталась догнать. Но сколько за ним не бежала, – ни на метр к нему не приблизилась.