Страница 6 из 20
– Про баб захотелось поболтать? – поднял глаза полковник. – Ну что ж, давай.
– Да ладно, это я так. Уж больно красивая – ноги от ушей растут.
– Представляю, – буркнул Богданов. – Ладно, ловелас, давай дальше.
Лобов слегка пожал плечами.
– Да, собственно, это все.
– Нет, не все. Этой Зайцевой надо заняться. Может, у нее был ревнивый любовник, который мстит Сапрыкину? И потом, я же просил собрать всю возможную информацию о его служебной деятельности, и в частности, принимал ли он какие-то кадровые решения, которые могли кого-нибудь сильно не устроить? И не перешел ли он кому-то дорогу – я имею в виду его назначение.
– Олег Иванович, мы уже начали все это проверять…
– Вот и проверяйте. И как можно скорей. А свидетельские показания? В доме Сапрыкина что-нибудь нарыли?
– Свидетельские показания очень разноречивые. Сосед, живущий в третьем подъезде, рядом с которым стоял сапрыкинский «опель», видел мужчину около машины, но не видел, чтобы он в нее садился или выходил из нее. Говорит, стоял неподалеку и оглядывался, как будто высматривал кого-то. Описать его толком не смог – говорит, не разглядел. А бабулька из того же подъезда утверждает, что видела, как в машину садилась женщина. Однако сказать, была ли это его жена или какая-то другая, не может, так как она близорука, а в тот момент была без очков.
– Так она когда ее видела-то?
– Неизвестно. Говорит, вечером – подошла к окну полить цветы. В котором часу – не помнит.
– Описать ее, конечно, тоже не может?
– Нет.
– Да-а… плохо… Судя по ожогу на лице и по тому, что порнуху ему явно подбросили, чтобы скомпрометировать, похоже, действовала женщина… – Богданов постучал пальцами по столу и повернулся к Сурину: – Ну? А у тебя что?
Сурин едва заметно усмехнулся.
– У меня новость.
– Надо думать, приятная? – скривился полковник.
– В некотором смысле, – мрачно отозвался Сурин.
– Докладывай.
– В январе девяносто девятого выстрелом в голову был убит некто Шрамков Виктор Васильевич… Между прочим, сотрудник МИДа. Так вот, у него на правой щеке тоже был ожог кислотой.
– Та-а-ак… Где ты это нарыл и почему вчера ничего не сказал?
– Этим делом занималась областная прокуратура… а у меня там дружок, бывший однокурсник, Миша Панкратов. Он мне тогда об этом рассказывал так, вскользь, поэтому я вчера и не вспомнил. А сегодня ночью меня как стукнуло…
– Так ты сегодня-то с ним говорил, с Панкратовым твоим?
– Ну да. Я потому и опоздал.
– Давай выкладывай.
– Труп несколько дней пролежал в снегу у проселочной дороги в сорока километрах к северу от Москвы… Тому, кто его перевез, шибко повезло – в те дни был сильнейший снегопад, и дорогу занесло так, что никаких следов местные сыскари не нашли. И что самое интересное, этот Шрамков жил в том же доме на Брянской, что и Сапрыкин…
– Хорошенькая история, – проворчал полковник, – что еще?
– Кое-что есть. Убит он был из пистолета Макарова. Богданов помолчал.
– Что ж, дело ясное… Теперь Сапрыкина у нас заберет ФСБ.
– Почему, Олег Иванович?
– Да потому, что тут пахнет уже не женщиной, а кое-чем похуже!
Богданов обвел присутствующих недовольным взглядом.
– Значит, так. Пока его у нас не забрали, извольте работать. Во-первых, срочно поднять дело… как ты сказал, его зовут? Шрамков? Поднять дело Шрамкова и сверить результаты экспертиз. Ты, Юра, сегодня опять прямиком в МИД – выясняй, что между убитыми Сапрыкиным и Шрамковым было, так сказать, общего – командировки, или что-то на личной почве, или общий бизнес – может, у жен?.. Ну и прочее. Может, они были завербованы?.. Ну да это не наша епархия… И еще, – полковник повернулся к Сурину, – выясни, кто там остался в семье у этого Шрамкова? Жена, дети – не знаешь?
– Про жену не спросил, а вот отец его, между прочим, – бывшая шишка в МИДе.
– Тем лучше. Значит, так. Сперва в МИД, а потом к Шрамковым. Побеседуйте, только смотрите, повежливее и поосторожнее.
Лобов кивнул.
7
В большой четырехкомнатной квартире Шрамковых было тихо. Василий Демьянович заперся в кабинете и с кем-то вполголоса переговаривался по телефону. Валентина Георгиевна лежала в спальне с мокрым полотенцем на голове. А Женя, стоя у кухонного окна и глядя во двор, где еще совсем недавно гуляла с ребенком, в который раз корила себя за то, что не уехала от родителей сразу после возвращения с дачи, как собиралась. «Надо было уехать, надо было уехать», – повторяла она в отчаянии, так как ей почему-то казалось, что если бы они с Машкой жили отдельно, то всего этого не случилось бы. Она и сама не могла объяснить – почему.
А вместо этого она снова дала себя уговорить. «Поживите хотя бы до Нового года, – просила мать плачущим голосом, – пожалей отца». И Женя сдалась.
С тех пор как похитили Машку, прошло два дня. Неужели только два? Ей казалось, что позади уже целая вечность, так невыносимо долго тянулось время в замкнутом пространстве квартиры, наполненном страхом и взаимной отчужденностью. «Надо обратиться в милицию», – заявил Василий Демьянович, который всю жизнь прожил не как хотел, а как было нужно. «Никакой милиции не будет, – ответила Женя, никогда не понимавшая и ни принимавшая принципов своего отца, – я хочу получить своего ребенка живым». – «Женя, Женя, что ты говоришь? – принималась плакать мать, – разве папа хочет чего-то плохого?»
«Никто никогда не хотел ничего плохого в этом доме, – думала Женя, – почему же здесь всегда было так невыносимо жить?»
Ей было шестнадцать, когда она впервые ушла от родителей и поселилась у Жени Белоуса, своего тезки, с которым познакомилась в Таллине на соревнованиях по картингу. Они пили пиво в кафе на Ратушной площади, и он рассказывал ей о своих родителях:
– У меня отличные старики: отец – сейсмолог, а мать – при нем, ездит с ними поваром. Представляешь, им по сорок шесть, а они влюблены друг в друга, как школьники. А твои чем занимаются?
Каждый раз, когда кто-то из ребят задавал ей этот вопрос, она испытывала чувство неловкости. «Мой отец – посол», – отвечала она, и на нее смотрели либо с завистью, либо с презрением: «А-а, номенклатура, все ясно…» Ей хотелось крикнуть: «Что – ясно? Что вам может быть ясно, если вы не живете в доме, где вас никто не понимает? У меня, конечно, есть шмотки, и видюшник, и даже компьютер, но у меня нет главного – ни любви, ни свободы, ни нормального общения». Но стоило ей начать что-нибудь объяснять, как в ответ ей раздавалось: «Ладно, не выпендривайся…»
С тех пор она стала скрывать от сверстников, кто ее родители, и тогда в Таллине Женя Белоус был первым человеком, который понял ее.
– Понимаешь, мой отец, наверное, неплохой человек, – говорила она. – Он не украдет, не ударит женщину, не обидит ребенка. Но он, он… не знаю, как объяснить… Он как машина… как хорошо отлаженный механизм… как передовица «Правды»… Как-то на лекции, которую его попросили прочитать в доме отдыха, он должен был рассказать о Швеции, где он был послом. Так он вместо того, чтобы сказать какие-то человеческие слова, вначале долго вещал о внешней политике партии и правительства, а потом так расписал Стокгольм, что если у кого из присутствующих и было желание когда-нибудь туда смотаться на досуге, то после этого оно уж точно пропало. Он даже не постеснялся сказать, что это город контрастов. – И мрачно добавила: – Если, конечно, кто-нибудь ему поверил…
– Что ты хочешь? Он же чиновник…
Женя горько усмехнулась.
– Если бы еще он был чиновником только на работе!.. Но он такой и дома. С ним же невозможно говорить. Стоит сказать что-нибудь, что на пять градусов отклоняется от линии партии, – все, хоть святых выноси…
– Да-а… А братья-сестры у тебя есть?
– Есть брат, – уныло ответила Женя, – но с ним еще хуже…
– Как это?
– Он такой же, как отец. И потом, он старше меня на восемнадцать лет.
– Ого!
– Ну да… И предки у меня старые… Я, что называется, поздний ребенок.