Страница 29 из 89
– Мне нечего рассказывать, – отрезал он.
Николь была поражена. После такой объемной тирады он ограничился коротким предложением. Николь старалась сохранять спокойствие.
– У каждого человека есть то, что он может поведать о себе миру. Представь, ты заполняешь анкету или резюме. Что ты напишешь о себе?
– Ничего.
– У тебя в жизни есть любимый момент, который ты чаще всего вспоминаешь? Например, о родных, друзьях или о каком-нибудь невероятном приключении?
– Мне нечего тебе рассказать.
Николь потеряла самообладание.
– Да в конце концов, ты же не вчера родился! У тебя, как и у всех есть прошлое, настоящее и будущее. Я полагала, люди, становясь любовниками, не ограничиваются только постелью и не имеют секретов друг от друга. Но, видимо, я ошиблась...
Макс молчал; его пальцы нервно стучали по исцарапанному подлокотнику кресла. Он выглядел беспомощным, убитым, тревожным. Её сердце сжималось от пустоты, наполняющей его большие карие глаза. Ей хотелось зарыться в его взлохмаченную шевелюру и поцеловать в особенную бровь с выбритой полоской. Она начинала жалеть, что не сумела совладать с нахлынувшей злостью и позволила себе разговорить с ним жёстко и бескомпромиссно, что противоречит её мягкому складу характера. Но отступать было поздно.
– Что за шрам у тебя на голове?
Он ещё минуту помолчал. Видно было, как он собирается с духом.
– Я не помню.
Николь проследила напряжение его голосовых связок; хриплый бас стал ниже, чем обычно. Незначительные ответы давались ему непросто, а внутри сидели два разных человека: один устал нести тяжёлый крест в одиночку; другой – не испытывал ни малейшего доверия к людям.
– Год назад у подножия гор меня нашёл мужчина, Вячеслав Запольский. Через месяц он загремел в больницу в Благодатске, и я его больше не видел… Возможно, он умер, а с ним умерла и моя надежда обрести себя… узнать, кто я... – Макс выдержал долгую паузу, а Николь смиренно выжидала. – Из вещей при мне был только рюкзак, а там - беспроводной плейер, термос и карта местности. Я ничего не помню о своей прошлой жизни. Вот и всё.
Николь остолбенела. Какая-то противодейственная сила отняла у неё способность говорить. Первоочередно ей пришло на ум, что парень вёл себя так, как и подобает случай, в котором оказался. Стало ясно, почему он столько времени избегал откровенного, словом, интимного разговора о нём, как о личности, прежде всего потому что он не считал себя конкретной личностью. Он потерял свои истоки. Затем ей вспомнилась нашумевшая история с погибшим альпинистом, Аланом Джекинсом, и её встревоженная душа наполнилась сомнением. Николь на минуту предположила, что Макс и есть без вести пропавший Алан Джекинс. Те предположения зародились благодаря схожим деталям. Николь не знала, как выглядит погибший альпинист, впрочем, его внешность могла претерпеть значительные новшества уже в Красном Ручье. Единственным из её круга, кто был более или менее осведомлен о злополучной трагедии, был Кир Булавин. Но, находясь в посёлке, тот неоднократно сталкивался с парнем и не заподозрил ничего. Потому и Николь поставила точку в своих сомнениях. («Вероятно, совпадение.»)
Николь пристрастно оглядела его: несчастный облик, пустой и подавленный, толкал её броситься к нему на шею и поскорее утешить. Но она не шевельнулась. Несколько мгновений тишины помогли ей справится с лёгким шоком. Она вкрадчиво спросила:
– Получается, Макс – твоё ненастоящее имя?
– Нет. Меня потому и прозвали Странник, что я потерялся. Когда я пришёл в себя, местные засыпали меня вопросами: кто я и откуда. Они были настроены враждебно. Все, кроме Самуил Петровича. Он обосновал меня в этом доме временно, пока из Москвы не вернётся его дочь. Как только люди поняли, что я не прикидываюсь, и действительно не помню кто я – они подобрели. Вечерами я доставал из рюкзака предметы и часами рассматривал карту, слушал песню, на которой остановился в прошлой жизни… Я взывал к остаткам памяти, но все мои старания были напрасны. Вместо картинок прожитых дней в голове всплывали только чёрные пятна, квадраты… Я чистый лист. Мне пришлось выдумать себе имя, чтобы не слоняться безымянной тенью. И каждый вечер я стараюсь обрести себя – но там пусто… Там всё в чёрном цвете – цвете пустоты…
Макс избегал её сочувствующего взгляда, в его глазах царили боль и смятение; казалось, его душа мечется по телу, не находя покоя.
– С тобой я забываюсь, и мне намного легче… Я чувствую себя личностью, а не просто чьей-то безликой выдумкой… – он взглянул на неё умоляющими глазами, необычайно нежными, полными трагедии. – Останься! Ты нужна мне!
Грудь Николь сдавило неприятным спазмом. Она еле дышала! Головная боль усилилась, и она с трудом проглотила комок.
– Мне очень жаль, милый...Я бы ни за что не уехала сейчас, если бы не это важное дело. Пойми меня правильно. Я очень хочу тебе помочь! Но сначала я должна отстоять посёлок.
Его выразительные глаза злобно блеснули.
– Как ты можешь быть такой жестокой? После того, как я открылся тебе!
– Я никогда не вела себя жестоко по отношению к тебе! Невозможно передать словами, какое искреннее сочувствие переполняет моё сердце. Но я сама заварила эту кашу – мне её и расхлебывать.
– Ты испытываешь к ним большую любовь, чем ко мне. А как же моя любовь? Ты безжалостно топчешь её ногами!
Нарастающая злость уничтожила сострадание, и Николь потеряла над собой контроль.
– Да ты хоть знаешь, что такое любовь?... – несвойственная ей злость застыла на губах и в мерцающих глазах. – Не думаю, что знаешь. А я скажу тебе что: любовь – это самопожертвование, неоспоримое доверие и полная самоотдача! Все эти слова для тебя не значат ни единого гроша, пустой звук! Ты думаешь исключительно о себе. Вся твоя сущность – пресловутый эгоизм, – Николь выдохнула. – Если я не поеду, рано или поздно ты и эти замечательные люди останутся на улице. Пойми ты наконец, я делаю это не только ради них!
Макс снова отвернулся к окну. Слова разгоряченной девушки глубоко оскорбили его. Он начинал жалеть, что поведал ей самую сокровенную тайну, о которой многие в Красном Ручье уже давно забыли. Николь смотрела на него, тяжело дыша. Казалось, боль усиливалась с каждой секундой, разрывая голову на части. Она полезла в рюкзачок и, открыв упаковку, её пошатнуло в сторону.
(«Только не это…»)
Чувство безысходности заставило Николь присесть на кровать: в блистере не оказалось ни одной обезболивающей таблетки. Она уронила голову на руки, а её красивое и всегда свежее лицо приобрело серый оттенок. От боли хотелось лезть на стену. Прикрыв тяжёлые веки, ей представилось, что шея не выдержит колоссального груза и вот-вот сломается в нескольких местах.
Макс молча достал самокрутку и направился на улицу. Он кипел злобой и презрением, на тот момент не отдавая отчёта, кого ненавидит больше: себя или Николь. Он бросил мимолетный взгляд на девушку и замедлился. Несколько мгновений, и его тело покинула враждебность.
– Что с тобой?
Он присел рядом, всматриваясь в обескураженное лицо Николь.
– Голова болит. Я совсем не спала ночью, и как назло обезболивающее кончилось.
Макс призадумался. Он смотрел на Николь сочувственно, ласково, будто минуту назад и не было склоки между ними. Его телодвиженьями снова управляло непоколебимое спокойствие. Ещё минуту он молча размышлял, а затем загорелое лицо просияло, и он отлучился в другую комнату. Николь тем временем подошла к окну и распахнула его настежь. Прохладный воздух силой ворвался в комнату, облегчая дыхание. Начинало темнеть. «Дожить бы до завтра» – подумалось ей.