Откровение Луны

– Касим погиб… погиб во время военного задания. Тогда наш посёлок ещё кипел жизнью: многолюдной, вполне цивилизованной, и его относили к военной базе вблизи восточного Уральска. Это уже потом он стал разваливаться на глазах, нас открепили и благодаря обособленному положению мы сумели заставить людей забыть о себе. Но в то время Касим поступил на службу, и генерал лично поручил ему возглавлять испытание новых вертолётов. Долго от него не было никаких вестей, а спустя полгода нам прислали письмо, что похожий вертолёт, на каком улетел Касим, потерпел крушение в районе горных хребтов. Когда мы сообщили Муче – она не поверила. Ещё бы! В такое сложно поверить! Тем не менее, Касима нет с нами уже девять лет, а она продолжает верить, что он по злой случайности не может отыскать пути домой. Мы отлично спрятались здесь: кругом горы, леса, никаких указателей. И вторую подъездную дорогу к посёлку мы перегородили. Сюда можно дойти пешком по лесу на протяжении шести километров от большой дороги и на машине, но этот глухой лесной поворот люди объезжают, полагая, что дорога ведёт в тупик. Однако, на вертолёте нас обнаружить легче всего.

Миссис Митчелл замолкла. Её глаза переполняли слезы сострадания. Она осторожно положила свою ладонь на руку Николь, и та прочувствовала душераздирающую боль, едва старушка продолжила.

– Каждый вечер Муча собирает хворост в лесу, укладывает его в кучку, а затем, не дожидаясь восхода солнца, идёт на холм и поджигает костер на том месте, куда приземлялся вертолёт Касима на рассвете. Она верит, что горящий костер поможет сориентироваться в любом тумане и наведёт его на посёлок, а родительские молитвы сохранят его от лиха… Глупости конечно, но она никогда не свыкнется с правдой. Гибель Касима выжала из Мучи жизнерадостность и веру. Она поклонялась многим католическим святым, но, когда случилась трагедия, Муча отвергла существование Господа и его святой армии. На иконы у неё рука не поднялась – она их не выкинула, но теперь ей дела до них нет. Годами они пылятся, съеденные паутиной и мраком. Она нашла утешение в языческих идолах. Новая вера в ней окрепла. Но она и в подметки не годится той, что была при живом Касиме. Он унёс её жизнь с собой, в горную могилу.

Миссис Митчелл горько заплакала, вытирая бегущие ручьи платком, и Николь стало не по себе. Переживательная история отразилась болью в голове Николь. Её сердце, бьющееся в такт горю, сжалось, и она непреднамеренно обняла старушку за плечи, а Муча, тем временем, вернулась с горячим самоваром.

– Э-э-э! – возмутилась она, увидев рыдающую Розу. – Ты мне всю террасу зальешь своими соплями. Немедленно прекрати! Не хватало ещё, чтобы доски размокли и заскрипели полы.

Чувствуя, как легко Муча разрядила обстановку, Николь хихикнула, а за ней сквозь слезы засмеялась и миссис Митчелл. Николь подметила, что хозяйка постоялого двора редко смеётся над собственными шутками, потому невольно задумываешься, шутит она или говорит всерьёз. Муча разлила свежезаваренный чай, и Николь перевела дыхание, сделав вывод, что для чаепития с тремя подходами необходимо иметь развитую привычку и отличную растяжимость живота. Ей вспомнилось, о чем сообщил Андерсен накануне, и она поинтересовалась у старушек.

– А во сколько намечается трансляция фильма на большом экране?

Они живенько переглянулись.

– Какого ещё фильма?

– Андерсен сказал….

Стоило ей только упомянуть известное всем прозвище, старушки разразились смехом наперебой: одна громче другой, и Николь поняла, что снова угодила в плен искусного враля.

Пока Муча, Николь и Роза Митчелл продолжали чаепитие, мимо постоялого двора проходил сутуловатый мужчина лет пятидесяти. Руки, деловито сложенные за спиной, и вид глубокого мыслителя отличали его от остальных жителей посёлка. Густая борода была похожа на вату, а круглые очки увеличивали вдвое серо-зелёные глаза. Несмотря на худощавое лицо у него один ярко очерченный подбородок следовал за другим более расплывчатым.

– Самуил Петрович! – радостно завизжала Муча. – Не проходите мимо, заходите на чаёк!

Муча повернулась к Николь.

– Это душа и сердце нашего посёлка. Наш единственный лекарь во всей округе. Поразительный человек!

Доктор повернулся спиной к веранде, подставляя солнцу усыпанное веснушками лицо. Пока он рассудительно глядел на причудливо рваные облака небесной лазури, Муча поторопилась в дом. Весь воздух пропитался волнительной суетой, вызванной то ли уважением к почитаемому лицу, то ли трепетным страхом перед ним. Николь наблюдала, как он важной страусиной походкой проследовал на веранду, и миссис Митчелл подскочила, чтобы подвинуть ему стул.

«Врачеватели современности могут позавидовать такому уважительному отношению со стороны больных. Похоже, здесь врач приравнивается к Богу» – подумала Николь.

– День Освобождения обещает чудесную погоду, – сказал он, с усилием проговаривая окончания.

Его манера разговора была столь привлекательна, что Николь не отрывала глаз от медленных движений синеватых губ врача.

На веранду выскочила Муча с подносом, где стояли запечатанная бутылка и стакан. Она налила Макуля и подала ему тканевые салфетки: одну – лекарь возложил на ноги, тщательно разглаживая; другую – неспешно завязал на груди. Весь он был слишком медлительный, деликатный и глядел немного свысока. Они представили ему Николь; лекарь вызвался почтить её здоровье Макулем, и завязалась беседа.

– Как там маленький Сэм? – спросила миссис Митчелл.

Самуил Петрович вытер салфеткой рот промокательными движениями, что тоже заявляло о его безмерной опрятности.

– Состояние критично. Никак требуется вмешательство высших сил.

– А что не так с этим Сэмом? – уточнила Николь.

Лекарь многозначительно посмотрел на журналистку и, не определившись наверняка, можно ли ей доверять, молча принялся за сдобу. Пояснения внесла Муча, наливающая новую порцию Макуля в стакан.

– В прошлом году, невесть как, мальчишка попал под поезд и лишился обеих ног.

– Горемычный, сколько же он выстрадал! – подхватила Роза. – Боль, страх, одиночество. Такое испытание не всякому взрослому по силам, а он ещё ребёнок.

Николь передёрнула плечами.

– Разве здесь ходят поезда?

– По ту сторону холма, в десяти километрах от Ручья, – пояснила Митчелл.

Самуил Петрович, не прерывая трапезы, молча кивал головой. Как только покончил с плюшками, он вытер и без того незапачканный рот – ибо ел он с поразительной аккуратностью – а также масляные руки. Смачно запивая Макулем, он наконец обмолвился.

– До семи вечера мы должны госпитализировать его в больницу для протезирования. Сэм отказался ехать.

– Неужели ничего нельзя сделать? – тревожно спросила Николь.

– Медицина бессильна, когда пациент, находясь во вменяемом состоянии, отказывается от предложенной помощи. Принудительное лечение возможно только в больницах психиатрического профиля.

– Может, стоит придумать ему мотивацию? – не унималась Николь.

Врач запрокинул голову, и сквозь очки на неё смотрели огромные, увеличенные линзами глаза.

– Душечка. Ты, вероятно, не вполне понимаешь, что речь идёт о ребенке, для которого нет лучшей мотивации, чем бегать собственными ножками по холмам и долинам. Что я могу предложить ему более весомое, чем возможность передвигаться самостоятельно? – лекарь сделал короткую паузу, проведя рукой по густой бороде и прибавил. – Он невыносимо упрям, к тому же круглая сирота, и давить на него не в моей компетенции.

Ситуация казалась безвыходной. Все опустили головы в мрачном молчании. Такое горе не могло остаться в стороне, и всякому из присутствующих хотелось помочь бедняге, но никто не знал как. Прокручивая идеи в голове, Николь вдруг просияла.