Страница 6 из 13
Первая зарисовка "Джакомо" - впечатление, сначала зрительное, потом слуховое. Герой еще не успел осознать образ, и потому он окутан дымкой слова. Перед читателем возникает не просто внутренний монолог героя, знакомый нам по классической прозе, перед нами "поток сознания". Ассоциация, прихотливая, капризная, внезапно рождающаяся и столь же внезапно ускользающая, творит мир - реальный и фантасмагоричный. Парижское утро, утро расставанья, разрыва, утро, когда была предана любовь, вдруг становится и другим утром - тем, в Иудее, где предали Христа, где было холодно, где внезапно заметались коптящие факелы, где злоба полоснула глаза. Миф с его вечной идеей повторяемости, непрерывности (Амалия - это и Беатриче Данте, и Беатриче Ченчи, и вавилонская блудница, и смуглая дама сонетов Шекспира, и воплощение вечной женственности) упорядочивает хаос этого расщепленного, мятущегося сознания.
Или вдруг образ, который только что был пластичным, подчинившись скрытым импульсам, нереализованным желаниям, вырвавшимся из стихии подсознательного, у нас на глазах корчится, искажается, превращаясь в жуткий гротеск.
В этой поэтике важно все. Цвета, цветовая гамма: золотисто-теплая, сочно-зеленая, серо-сиреневато-белая, черно-бурая, тускло-зеленая - тоже передает превратности чувства: восторг, влечение, ревность, страсть, отчуждение, охлаждение. Мир "Джакомо" наполнен и "симфонией запахов", и ощущениями (холод утра, прикосновение пальцев...), звуками (смех, слезы, стук каблучков, цоканье копыт, свист летящих санок, шорох, молитва, шепот страсти), игра светотени (свет - любовь, тьма - отчаянье). Даже в графическом расположении зарисовок - то они значительно отстоят друг от друга, то, напротив, тесно смыкаются - отразилась жизнь души. К концу паузы сокращаются: проза "торопится", стараясь угнаться за множащимися в сознании образами.
В своих произведениях Джойс не раз воплощал собственный жизненный опыт, "списывал" героев, например, Стивена Дедалуса, с которым читатель встречается и в "Портрете художника в юности", и в "Улиссе", с себя. Но, возвращаясь к себе, Джойс уходит от себя - уходит, создавая ироническую дистанцию и тем самым - образ. Благодаря автоиронии возникает дополнительное измерение в прозе "Джакомо". Собственно, ироническое видение задано уже в самом заглавии. Джакомо - не только итальянский вариант английского имени Джеймс. Джакомо - это и имя знаменитого Казановы. Иными словами, влюбленный Джойс обнаженно поведал нам свою любовную историю, но при этом незаметно остранился, назвав себя Джакомо и тем самым показав и комический смысл происшедшего.
Смех был великой стихией его зрелого творчества, способом снятия мировоззренческих противоречий, великой разрешительной силой. В смехе, как в самой природе, мир вечно обновляется. История любви к Амалии, история страсти, история смятения души, возвращения в лоно семьи, увиденные и пережитые иронически (недаром у "Джакомо" фривольно-комическая концовка: "Посылка: любишь меня, люби мой зонтик"), становятся творческим материалом ("Пиши, черт тебя подери"), художественным конспектом "Улисса".
Не всякий читатель примет прозу "Джакомо". Наверняка найдутся и такие, кто, запутавшись в его временных, стилевых, звуковых переходах, раздраженно отмахнется, сказав: "Заумь". Да. Это - трудное искусство.
Вновь вспоминается, как и в связи с "Дублинцами", М. Горький. Потрясенный прозой (новой прозой) Чехова в "Даме с собачкой", он писал: "Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм... Дальше Вас никто не может идти по сей стезе, никто не может написать так просто о таких простых вещах" *.
* Горький М. Полн. собр. соч., в 30-ти томах, М., "Художественная литература", 1954, т. 28, с. 113.
Джойс пошел дальше по пути поиска предельного значения слова, максимальной выразительности фразы. Его поиск увенчался удивительными находками: он действительно был чародеем, который мог делать со словом все что угодно. Но его открытия шли рука об руку с неудачами: в конце его творческого пути вздыбилась громада "Поминок по Финнегану" - произведения некоего нового синтетического жанра, сочетания слова с музыкой, этого "материализовавшегося безумия" писателя, рассчитанного на того, кто сделает освоение текста делом жизни.
Но предоставим слово самому Джойсу. Работая над "Поминками" ("моими поминками, как грустно острил Джойс), он вдруг заметил, что хотел напечатать что-нибудь простое и изящное, как "Джакомо". Поиск, даже такой дерзновенный, как поиск Джойса, должен иметь предел...
Е. Гениева
Дублинцы
Рассказы
Перевод с английского под редакцией И. А. Кашкина
Сестры
На этот раз не было никакой надежды: это был третий удар. Каждый вечер я проходил мимо дома (это было время каникул) и разглядывал освещенный квадрат окна; и каждый вечер я находил его освещенным по-прежнему, ровно и тускло. Если бы он умер, думал я, мне было бы видно отражение свечей на темной шторе, потому что я знал, что две свечи должны быть зажжены у изголовья покойника. Он часто говорил мне: "Недолго мне осталось жить на этом свете", и его слова казались мне пустыми. Теперь я знал, что это была правда. Каждый вечер, глядя в окно, я произносил про себя, тихо, слово "паралич". Оно всегда звучало странно в моих ушах, как слово "гномон" * у Евклида и слово "симония" ** в катехизисе. Но теперь оно звучало для меня как имя какого-то порочного и злого существа. Оно вызывало во мне ужас, и в то же время я стремился приблизиться к нему и посмотреть вблизи на его смертоносную работу.
* Древнейший вид астрономического инструмента - вертикальный столбик для определения полуденной линии.
** Продажа и покупка духовных должностей, священного сана, отпущение грехов за деньги, широко практиковавшиеся в средние века римскими папами.
Старик Коттер сидел у огня и курил, когда я сошел к ужину. Когда тетя клала мне кашу, он вдруг сказал, словно возвращаясь к прерванному разговору:
- Да нет, я бы не сказал, что он был, как говорится... Но что-то с ним было неладно... Странно, что он... Я вам скажу мое мнение...