Страница 484 из 573
- Что вы хотите сказать, монсеньер?
- Ведь я заехал проститься с вами. Разве вам не известно, кем я в скором времени стану?
- Вероятно, тем, кем вы были всегда, монсеньер, то есть храбрым принцем и отменным дворянином.
- Я становлюсь африканским принцем и бедуинским дворянином. Король посылает меня покорять арабов.
- Что вы, монсеньер!
- Это странно, не так ли? Я, чистокровный парижанин, я, король предместий (меня ведь прозвали рыночным королем), я перехожу с площади Мобер к подножию минаретов Джиджелли; из фрондера я превращаюсь в искателя приключений.
- О монсеньер, если бы не вы сами говорили об этом...
- Вы б не поверили, разве не так? Все же вам придется поверить и давайте простимся. Вот что значит обрести вновь королевскую милость.
- Милость?
- Да. Вы улыбаетесь. Ах, дорогой граф, знаете ли вы, почему я принял подобное назначение?
- Потому что слава для вашей светлости превыше всего.
- Какая там слава - отправляться за море, чтобы стрелять из мушкета по дикарям! Нет, там не найду я славы, и всего вероятнее, что меня ожидает там нечто другое... Но я неизменно хотел и продолжаю хотеть, чтобы жизнь моя, слышите, граф, чтобы жизнь моя заблистала еще и этой гранью, после того как пятьдесят долгих лет она излучала самый причудливый блеск. Ведь посудите-ка сами, разве не странно родиться сыном короля, воевать с королями, считать себя одним из могущественнейших людей своего века, никогда не терять собственного достоинства, походить на Генриха Четвертого, быть великим адмиралом Французского королевства - и поехать за смертью в Джиджелли ко всем этим туркам, маврам и сарацинам?
- Монсеньер, вы так упорно настаиваете на этом, - сказал смущенный словами Бофора Атос. - С чего это вы решили, что столь блистательная судьба оборвется в этом жалком углу?
- Неужели вы думаете, справедливый и доверчивый человек, что, если меня отправляют в Африку под таким смехотворным предлогом, я не постараюсь выйти из этого смешного положения с честью? И не заставлю говорить о себе? А чтобы заставить говорить о себе, когда есть прпнц, есть Тюрепи и еще несколько моих современников, могу ли я, адмирал Франции, сын Генриха Четвертого и король Парижа, сделать что-либо иное, кроме того, чтобы подставить свой лоб под пулю? Черт возьми! Уверяю вас, об этом, будьте спокойны, несомненно заговорят. Я буду убит назло и вопреки всем на свете. Если не там, то где-нибудь в другом месте.
- Монсеньер, что за чрезмерное преувеличение! А в вашей жизни чрезмерной была только храбрость!
- Черт возьми, дорогой друг, это не храбрость, настоящая храбрость это ехать за море навстречу цинге, дизентерии, саранче и отравленным стрелам, как мой предок Людовик Святой. Кстати, известно ли вам, что эти бездельники пользуются отравленными стрелами и посейчас? И потом, я об этом думаю уже очень давно. А вы знаете, если я хочу чего-нибудь, то хочу очень сильно.
- Вы пожелали покинуть Вопсен, монсеньер?
- Да, и вы мне помогли в этом, друг мой; кстати, я оборачиваюсь во все стороны и не вижу моего старого приятеля Вогримо. Как он и что он?
- Вогримо и доныне - почтительный слуга вашей светлости, - улыбнулся Атос.
- У меня с собой для него сто пистолей, которые я привез как наследство. Мое завещание сделано.
- Ах, монсеньер, монсеньер!
- И вы понимаете, что если б увидели имя Гримо в моем завещании...
Герцог расхохотался. Затем, обратившись к Раулю, который с начала этой беседы погрузился в раздумье, он произнес:
- Молодой человек, я знаю, что здесь есть вино, именуемое, если не ошибаюсь, Вувре...
Рауль торопливо вышел, чтобы распорядиться относительно угощения герцога. Бофор взял Атоса за руку и спросил:
- Что вы хотите с ним делать?
- Пока ничего, монсеньер.
- Ах да, я знаю; со времени страсти короля к... Лавальер...
- Да, монсеньер.
- Значит, все это правда?.. Я, кажется, знавал ее некогда, эту маленькую прелестницу Лавальер. Впрочем, она, сколько помнится, не так уж хороша.
- Вы правы, монсеньер, - согласился Атос.
- Знаете ли, кого она мне чем-то напоминает?
- Она напоминает кого-нибудь вашей светлости?
- Она похожа на одну очень приятную юную девушку, мать которой жила возле рынка.
- А, а! - кивнул Атос.
- Хорошие времена! - добавил Бофор. - Да, Лавальер напоминает мне эту милую девушку.
- У которой был сын, не так ли?
- Кажется, да, - ответил герцог с той наивной беспечностью и великолепной забывчивостью, интонации которых передать невозможно. - А вот бедняга Рауль, он, бесспорно, ваш сын, не так ли?
- Да, монсеньер, он, бесспорно, мой сын.
- Бедный мальчик оскорблен королем и очень страдает.
- Он делает нечто большее, монсеньер, он сдерживает порывы своей души.
- И вы позволите ему тут закоснеть? Это нехорошо. Послушайте, дайте-ка его мне.
- Я хочу его сохранить при себе, монсеньер. У меня только он один на всем свете, и пока он захочет оставаться со мной...
- Хорошо, хорошо, - сказал герцог, - и все же я быстро привел бы его в чувство. Уверяю вас, он из того теста, из которого делаются маршалы Франции.
- Возможно, монсеньер, но ведь маршалов Франции назначает король; Рауль же ничего не примет от короля.
Беседа прервалась, так как в комнату возвратился Рауль. За ним шел Гримо, руки которого, еще твердые и уверенные, держали поднос со стаканами и бутылкой вина, столь любимого герцогом.
Увидев того, кому он издавна покровительствовал, герцог воскликнул:
- Гримо! Здравствуй, Гримо! Как поживаешь?
Слуга отвесил низкий поклон, обрадованный не меньше своего знатного собеседника.
- Вот и встретились два старинных приятеля! - улыбнулся герцог, энергично трепля по плечу Гримо.
Гримо поклонился еще ниже и с еще более радостным выражением на лице, чем кланялся в первый раз.
- Что я вижу, граф? Почему лишь один кубок?
- Я могу пить о вашей светлостью только в том случае, если ваша светлость приглашает меня, - с благородной скромностью произнес граф де Ла Фер.
- Черт возьми! Приказав принести один этот кубок, вы были правы: мы будем пить из него как братья по оружию. Пейте же, граф, пейте первым.
- Окажите мне милость, - попросил Атос, тихонько отстраняя кубок.