Страница 469 из 573
- Но почему же в таком случае меня все же простили?
- Мы еще но дошли до сути. Мне хочется, чтобы вы поняли хорошенько существо дела. Заметьте себе следующее: король считает вас казнокрадом. О, мне отлично известно, что вы ничего не украли, но ведь король не видел расписок, и он не может не считать вас преступником
- Простите, но я не вижу...
- Сейчас увидите. Король, прочитав к тому же ваше любовное послание к Лавальер и ознакомившись с предложениями, которые вы ей в нем сделали, не имеет ни малейшего основания испытывать какие-либо сомнения относительно ваших намерений насчет этой прелестницы, разве не так?
- Разумеется. Но ваш вывод?
- Я подхожу к его изложению. Король - ваш смертельный враг, неумолимый враг, враг навсегда.
- Согласен. Но разве я настолько могуществен, что он не решился, несмотря на всю свою ненависть, погубить меня любым из тех способов, которыми он может с удобством воспользоваться, поскольку проявленная мной слабость и свалившееся на меня несчастье дают ему право на них?
- Итак, мы с вами установили, - холодно продолжал Арамис, - что король никогда не помирится с вами.
- Но ведь он прощает меня.
- Неужели вы верите в это? - спросил епископ, меряя Фуке испытующим взглядом.
- Не веря в искренность его сердца, я не могу не верить самому факту.
Арамис едва заметно пожал плечами.
- Но почему же Людовик Четырнадцатый поручил вам известить меня о своем благоволении и благодарности? - удивился Фуке.
- Король не давал мне никаких поручений к вам.
- Никаких поручений... Но этот приказ? - сказал пораженный Фуке.
- Приказ? Да, да, вы правы, такой приказ существует.
Эти слова были произнесены таким странным тоном, что Фуке вздрогнул.
- Вы что-то скрываете от меня, я это вижу, - заметил суперинтендант финансов.
Арамис погладил подбородок своими холеными, поразительно белыми пальцами.
- Король посылает меня в изгнание? Говорите же!
- Не уподобляйтесь детишкам, разыскивающим в известной игре спрятанные предметы по колокольчику, который звенит или смолкает, когда они приближаются к этим предметам или, напротив, отходят от них.
- В таком случае говорите!
- Догадайтесь!
- Вы вселяете в меня страх.
- Ба! Это значит, что вы все еще не догадываетесь.
- Что же сказал король? Во имя нашей дружбы прошу вас ничего не утаивать от меня.
- Король ничего не сказал.
- Я умру от нетерпения, д'Эрбле. Вы убьете меня. Я все еще суперинтендант Франции?
- Да, и будете им, пока захотите.
- Но какую необыкновенную власть приобрели вы над волей его величества? Вы заставляете его исполнять ваши желания!
- Как будто.
- Но этому трудно поверить.
- Таково будет общее мнение.
- Д'Эрбле, во имя нашей близости, нашей дружбы, во имя всего, что для вас самое дорогое, скажите же мне, умоляю вас! Каким образом вам удалось войти в такое доверие к Людовику Четырнадцатому? Ведь он не любил вас, я знаю.
- Но теперь он будет любить меня, - проговорил Арамис, нажимая на слово "теперь".
- Между вами произошло нечто особенное?
- Да.
- Может быть, у вас тайна?
- Да, тайна.
- Тайна, которая может повлиять на привязанности его величества?
- Вы умнейший человек, монсеньер. Вы угадали. Я действительно открыл тайну, способную повлиять на привязанности короля Франции.
- А! - сказал Фуке, подчеркивая своею сдержанностью, что, как воспитанный человек, он не хочет расспрашивать.
- И вы сами будете судить, - продолжал Арамис, - вы сами скажете мне, ошибаюсь ли я относительно важности этой тайны.
- Я слушаю, раз вы настолько добры, что хотите открыться мне. Только заметьте, друг мой, я не вызывал вас на нескромность.
Арамис задумался на мгновение.
- Не говорите! - воскликнул Фуке. - Еще не поздно!
- Вы помните, - начал епископ, опуская глаза, - обстоятельства рождения Людовика Четырнадцатого?
- Как сегодня.
- Вы ничего особенного не слыхали об этом рождении?
- Ничего, кроме того, что король не сын Людовика Тринадцатого.
- Это не существенно ни для нас, ни для Французского королевства. Всякий, у кого есть законный отец, является сыном своего отца, гласит французский закон.
- Это верно. Но это все же существенно в вопросе о чистоте крови.
- Второстепенный вопрос. Значит, вы ничего особенного не слышали?
- Ничего.
- Вот тут-то и начинается моя тайна.
- А!
- Вместо того чтобы родить одного, королева родила двух сыновей.
Фуке поднял голову.
- И второй умер? - спросил он.
- Сейчас узнаете. Этим близнецам подобало бы стать гордостью матери и надеждой Франции. Но слабость короля и его суеверия внушили ему опасение, как бы между его сыновьями, имеющими равные права на престол, не возникла распря, и от одного из них он избавился.
- Вы говорите, избавился?
- Подождите... Оба брата выросли: один на троне, и вы министр его; другой во мраке и одиночестве...
- И этот?..
- Мой друг.
- Боже мой! Что я слышу? Что же делает этот обездоленный принц?
- Лучше спросите меня, что он делал.
- Да, да.
- Он был воспитан в деревне; потом его заключили в крепость, которая зовется Бастилией.
- Возможно ли! - воскликнул суперинтендант, сложив руки.
- Один - счастливейший из смертных, второй - несчастнейший из несчастных.
- А мать его не знает об этом?
- Анна Австрийская знает решительно все.
- А король?
- Король ничего не знает.
- Тем лучше, - кивнул Фуке.
Это восклицание, казалось, произвело сильное впечатление на Арамиса. Он посмотрел с беспокойством на своего собеседника.
- Простите, я вас перебил, - сказал Фуке.
- Итак, я говорил, - продолжал Арамис, - что бедный принц был несчастнейшим из людей, когда бог, пекущийся о всех своих чадах, решил оказать ему помощь.
- Но как же?
- Сейчас вы увидите... Царствующий король... Я говорю "царствующий"; вы догадываетесь, надеюсь, почему я так говорю?
- Нет... Почему?
- Потому что обоим по праву рождения подобало быть королями. Вы придерживаетесь такого же мнения?
- Да.
- Решительно?
- Решительно. Близнецы - это един в двух лицах.
- Мне приятно, что такой опытный и знающий законник, как вы, дает разъяснение этого рода. Значит, для нас установлено, что оба близнеца имели одинаковые права?