Страница 462 из 573
Тут чело даАртаньяна омрачилось из сострадания к несчастьям Фуке. У мушкетера было довольно забот. Отдать таким способом на смерть (ибо, конечно, Людовик XIV ненавидел Фуке), отдать, повторяем, на смерть того, кого молва считала порядочным человеком, - это и в самом деле было тяжким испытанием совести.
"Мне кажется, - сам себе говорил даАртаньян, - что если я не последний подлец, я должен поставить Фуке в известность о намерениях короля. Но если я выдам тайну моего государя, я совершу вероломство и стану предателем, а это - преступление, предусмотренное сводом военных законов, и мне пришлось увидеть во время войны десятка два таких горемык, которых повесили на суку за то, что они проделали в малом то самое, на что толкает меня моя щепетильность, с той, впрочем, разницей, что я проделаю это в большом. Нет уж, увольте. Полагаю, что человек, не лишенный ума, должен выпутаться из этого положения с достаточной ловкостью. Можно ли допустить, что я представляю собой человека, не лишенного кое-какого ума? Сомнительно, если принять во внимание, что за сорок лет службы я ничего не сберег, и если у меня где-нибудь завалялся хоть единый пистоль, то и это уж будет счастьем)".
ДаАртаньян схватился руками за голову, дернул себя за ус и добавил:
"По какой причине Фуке впал в немилость? По трем причинам: первая состоит в том, что его не любит Кольбер; вторая - потому что он пытался покорить сердце мадемуазель Лавальер; третья - так как король любит и Кольбера и мадемуазель Лавальер. Фуке - человек погибший. Но неужели же я, мужчина, ударю его ногой по голове, когда он упал, опутанный интригами женщин и приказных? Какая мерзость! Если он опасен, я сражу его как врага. Если его преследуют без достаточных оснований, тогда мы еще поглядим. Я пришел к заключению, что ни король, ни кто-либо другой не должны влиять на мое личное мнение. Если б Атос оказался в моем положении, он сделал бы то же самое. Итак, вместо того чтобы грубо войти к Фуке, взять его под арест и упрятать куданибудь в укромное место, я постараюсь действовать так, как подобает порядочным людям. Об этом пойдут разговоры, согласен; но обо мне будут говорить только хорошее".
И, вскинув перевязь на плечо особым, свойственным ему жестом, даАртаньян отправился прямо к Фуке, который, простившись с дамами, собирался спокойно выспаться после своих шумных дневных триумфов.
Фуке только что вошел в свою спальню с улыбкой на устах и полумертвый от утомления.
Когда даАртаньян переступил порог его комнаты, кроме Фуке и его камердинера в ней никого больше не было.
- Как, это вы, господин даАртаньян? - удивился Фуке, успевший уже сбросить с себя парадное платье.
- К вашим услугам, - отвечал мушкетер.
- Войдите, дорогой даАртаньян.
- Благодарю вас.
- Вы хотите покритиковать наше празднество? О, я знаю, у вас очень острый и язвительный ум.
- О пет.
- Что-нибудь мешает вашей охране?
- Совсем нет.
- Быть может, вам отвели неудачное помещение?
- О нет, оно выше всяких похвал.
- Тогда позвольте поблагодарить вас за вашу любезность и заявить, что я ваш должник за все то в высшей степени лестное, что вы изволили высказать мне.
Эти слова, очевидно, значили: "Дорогой господин даАртаньян, идите-ка спать, раз у вас есть где лечь, и позвольте мне сделать то же".
ДаАртаньян, казалось, не понял.
- Вы, как видно, уже ложитесь? - спросил он Фуке.
- Да. Вы ко мне с каким-нибудь сообщением?
- О нет, мне нечего сообщать. Вы будете спать в этой комнате?
- Как видите.
- Сударь, вы устроили великолепное празднество королю.
- Вы находите?
- О, изумительное.
- И король им доволен?
- В восторге!
- Быть может, он поручил рассказать мне об этом?
- Нет, для этого он нашел бы более достойного вестника, монсеньер.
- Вы скромничаете, господин даАртаньян.
- Это ваша постель?
- Да, но почему вы задаете такие вопросы? Быть может, вы недовольны вашей постелью?
- Можно ли говорить откровенно?
- Конечно.
- В таком случае вы правы, я недоволен ею.
Фуке вздрогнул.
- Господин даАртаньян, возьмите, сделайте одолжение, мою комнату!
- Лишить вас вашей собственной комнаты! О нет, никогда!
- Что же делать?
- Разрешите мне разделить ее с вами.
Фуке пристально посмотрел в глаза мушкетеру.
- А-а, вы только от короля?
- Да, монсеньер.
- И король изъявил желание, чтобы вы спали у меня в комнате?
- Монсеньер...
- Отлично, господин даАртаньян, отлично, вы здесь хозяин.
- Уверяю вас, монсеньер, что я не хотел бы злоупотреблять...
Обращаясь к камердинеру, Фуке произнес:
- Вы свободны!
Камердинер ушел.
- Вам нужно переговорить со мною, сударь? - спросил Фуке.
- Мне?
- Человек вашего ума не приходит в ночную пору т; такому человеку, как я, не имея к этому достаточных оснований.
- Не расспрашивайте меня.
- Напротив, буду расспрашивать. Скажите наконец, что вам нужно?
- Ничего. Лишь ваше общество.
- Пойдемте тогда в сад или в парк, - неожиданно предложил Фуке.
- О нет, - с живостью возразил мушкетер, - нет, шт.
- Почему?
- Знаете, там слишком прохладно...
- Вот оно что! Сознайтесь, что вы арестовали меня?
- Никогда!
- Значит, вы приставлены сторожить меня?
- В качестве почетного стража, монсеньер.
- Почетного?.. Это другое дело. Итак, меня арестовывают в моем собственном доме?
- Не говорите этого, монсеньер.
- Напротив, я буду кричать об этом.
- Если вы будете об этом кричать, я буду вынужден предложить вам умолкнуть.
- Так! Значит, насилие в моем собственном доме? Превосходно!
- Мы друг друга не понимаем. Вот тут шахматы: давайте сыграем партию, монсеньер.
- Господин даАртаньян, выходит, что я в немилости?
- Совсем нет. Но...
- Но мне запрещено отлучаться?
- Я не понимаю ни слова из того, что вы мне говорите. Если вы желаете, чтобы я удалился, скажите мне прямо об этом.
- Дорогой господин даАртаньян, ваше поведение сводит меня с ума. Я хочу спать, я падаю от усталости. Вы разбудили меня.
- Я никогда бы не простил себе этого, и если вы хотите примирить меня с моей собственной совестью...
- Что же тогда?..