Страница 402 из 573
Луиза должна была начать. Она сделала над собой усилие и произнесла:
- Мне нужно переговорить с вами; мне совершенно необходимо повидать вас... наедине... Я не отступила пред шагом, который должен остаться тайной, потому что никто, кроме вас, господин де Бражелон, не сможет понять его.
- Мадемуазель, - лепетал растерянный и задыхающийся Рауль, - я сам, несмотря на ваше доброе мнение обо мне, я и сам, признаюсь...
- Сделайте милость, сядьте и выслушайте меня, - перебила его Луиза своим ласковым голосам.
Бражелон взглянул на нее, потом грустно покачал головой, сел или, вернее, упал на стул и попросил:
- Говорите.
Она украдкой оглянулась кругом. Этот взгляд был полон мольбы и еще красноречивее выразил ее страх перед разглашением тайны ее прихода, чем только что сказанные ею слова.
Рауль встал, отворил дверь и сказал:
- Оливен, кто бы ни пришел, меня нет дома.
Потом, вернувшись к Лавальер, он спросил:
- Ведь вы этого хотели, не так ли?
Ничто не в состоянии передать впечатление, которое произвели на Луизу эти слова, которые значили: "Вы видите, я все еще понимаю вас".
Она приложила к глазам платок, чтобы стереть непокорную слезу, потом на мгновение задумалась и начала:
- Рауль, не отворачивайте от меня вашего честного и доброго взгляда; вы не из тех, кто презирает женщину только за то, что она кому-то отдала свое сердце, вы не из их числа, даже если эта любовь ее - несчастье для вас и наносит оскорбление вашей гордости.
Рауль ничего не ответил.
- Увы, - продолжала Лавальер, - увы, это верно, мне трудно защищаться перед вами, я не знаю, с чего начать. Погодите, я сделаю лучше: мне кажется, честнее всего будет просто и бесстрастно рассказать обо всем, что случилось со мной. А так как я буду говорить только правду, то среди мглы колебаний, среди бесконечных препятствий, которые мне нужно преодолеть, я все же смогу отыскать прямую дорогу, чтобы облегчать мое сердце, которое заполнено до краев и жаждет излиться у ваших ног.
Рауль промолчал. Лавальер обратила на него взгляд, который, казалось, молил: "Ободрите меня, из жалости... хотя бы единое слово..."
Но Рауль молчал, и девушке пришлось продолжать:
- Только что у меня был граф де Сент-Эньян с поручением от короля.
Она опустила глаза.
Рауль тоже посмотрел в сторону, чтобы не видеть
Луизу.
- Господин де Сент-Эньян пришел с поручением от короля, - повторила она, - и сообщил мне, что вы знаете обо всем.
И она - попыталась прямо взглянуть на того, кто вслед за столькими ударами должен был вынести также и этот, но ей не удалось встретиться глазами с Раулем.
- А потом он добавил, что вы гневаетесь, законно гневаетесь на меня.
На этот раз Рауль посмотрел на девушку, и презрительная усмешка искривила его губы.
- О, умоляю вас, - продолжала она, - не говорите, что вы почувствовали в себе еще что-нибудь, кроме гнева! Рауль, дайте мне высказаться, выслушайте меня до конца!
Усилием воли Рауль прогнал морщины со своего лба; складки возле уголков его рта также разгладились.
- И кроме того, - сказала, склонив голову, девушка, со сложенными, как на молитве, руками, - я прошу вас простить меня, я прошу вас об этом как самого великодушного и благородного среди людей! Если я не говорила вам о том, что происходит во мне, я никогда все же не согласилась бы обманывать вас. Умоляю, Рауль, умоляю вас на коленях, ответьте же мне, ответьте хотя бы проклятием! Лучше проклятие ваших уст, чем подозрения вашего сердца.
- Я восхищаюсь вашими чувствами, мадемуазель, - выговорил Рауль, делая над собою усилие, чтобы остаться спокойным. - Не сказать о том, что обманываешь, допустимо, но обманывать было бы дурно, и, по-видимому, вы бы не сделали этого.
- Сударь, долгое время я думала, что люблю вас больше всего на свете, и пока я верила в эту свою любовь, я говорила вам, что люблю вас. В Блуа я любила вас. Король побывал в Блуа; я и тогда еще думала, что люблю вас. Я поклялась бы в этом пред алтарем. Но наступил день, открывший мне мое заблуждение.
- Вот в этот день, мадемуазель, зная, что я люблю вас по-прежнему, вы и должны были из чувства порядочности открыть мне глаза, сказать, что разлюбили меня.
- В тот день, Рауль... в тот день, когда я впервые прочла в глубине моего сердца, в тот день, когда я призналась себе, что не вы заполняете все мои помыслы, в тот день, когда я увидела пред собой иное будущее, чем быть вашей подругой, вашей возлюбленной, вашей женой, в тот день, Рауль, - увы! - вас не было возле меня.
- Вы знали, где я, мадемуазель. Вы могли написать.
- Я не посмела, Рауль. Я испугалась. Чего вы хотите? Я знала вас, я знала, что вы меня любите, и я трепетала при одной только мысли о том страдании, которое я причинила бы вам. И поверьте, Рауль, что я говорю вам сущую правду, поверьте, что теперь, когда я произношу эти слова, склоненная перед вами, с сердцем, зажатым в тиски, голосом, полным стенаний, с глазами, полными слез, поверьте - и это так же верно, как то, что моя единственная защита - искренность, что я не ощущаю иного страдания, кроме того, что читаю в ваших глазах.
Рауль попытался изобразить улыбку.
- Нет, - сказала с глубоким убеждением девушка. - Вы не сможете оскорбить меня этим притворством. Вы любите меня, вы были уверены в своем чувстве ко мне, вы не обманывали себя, вы не лгали своему сердцу, тогда как я...
И, бледная, заломив над головой руки, она упала пред ним на колени.
- Тогда как вы, - перебил Рауль, - вы говорили, что любите только меня, а любили другого!
- Увы, да! Увы, я люблю другого, и этот другой... господи боже! Дайте мне кончить, Рауль, потому что в этом - единственное мое оправдание; этот другой... я люблю его больше жизни, больше самого бога. Простите мою вину или покарайте мою измену, Рауль. Я пришла не для того, чтобы оправдываться, а для того, чтобы спросить: знаете ли вы, что такое любовь? И вот, я люблю так, что могу отдать жизнь и душу тому, кого я люблю.
Если он перестанет любить меня, я умру от отчаяния, разве что бог ниспошлет мне поддержку, разве что спаситель сжалится надо мной. Я в вашей воле, Рауль, какой бы она ни была; я здесь для того, чтобы умереть, если вы пожелаете моей смерти. Убейте меня, Рауль, если в глубине своего сердца вы считаете меня достойной этого.