Страница 392 из 573
- А о люке, сударь, что скажете вы о люке?
Сент-Эньян мертвенно побледнел. Он так резко отодвинул стул, что Портос, при всей своей детской наивности, догадался о сило нанесенного им удара.
- О люке? - пробормотал Сент-Эньян.
- Да, сударь, объясните, пожалуйста, если можете, - предложил Портос, тряхнув головой.
Де Сент-Эньян потупился и прошептал:
- О, я предан! Известно все, решительно все!
- Все в конце концов делается известным, - заметил Портос, который, в сущности, ничего но знал.
- Вы видите, я так поражен, до того поражен, что теряю голову!
- Нечистая совесть, сударь! О, очень нехорошо!
- Милостивый государь!
- И когда свет узнает, и пойдут пересуды...
- О сударь, такую тайну нельзя сообщить даже духовнику! - вскричал граф.
- Мы примем меры, и тайна далеко не уйдет.
- Но, сударь, - продолжал де Сент-Эньян, - господин де Бражелон, узнав эту тайну, отдает ли себе отчет в опасности, которой он подвергается и подвергает других?
- Господин де Бражелон не подвергается никакой опасности, сударь, никакой опасности не боится, и с божьей помощью вы на себе самом вскоре испытаете это.
"Он сумасшедший! - подумал де Сент-Эньян. - Чего ему от меня нужно?"
Затем он проговорил вслух:
- Давайте, сударь, оставим это дело.
- Вы забываете о портрете! - произнес Портос громовым голосом, от которого у графа похолодела кровь.
Так как речь шла о портрете Лавальер и так как на этот счет не могло быть ни малейших сомнений, де СентЭньян почувствовал, что он прозревает.
- А-а! - вскричал он. - Вспоминаю, господин де Бражелон был ее женихом.
Портос напустил на себя важность - эту величавую личину невежества.
- Ни меня, ни вас также не касается, - сказал он, - был ли мой друг женихом той особы, о которой вы говорите. Больше того, я поражен, что вы позволили себе столь неосторожное слово. Оно может, сударь, причинить вам немало вреда.
- Сударь, вы - сам разум, сама деликатность, само благородство, совмещающиеся в одном лице. Наконец-то я догадался, о чем, собственно, идет речь.
- Тем лучше! - кивнул Портос.
- И вы дали мне понять это самым точным и умным образом. Благодарю вас, сударь, благодарю.
Портос напыжился.
- Но теперь, - продолжал Сент-Эньян, - теперь, когда я постиг все до конца, позвольте мне объяснить...
Портос покачал головой, как человек, не желающий слушать, но де Сент-Эньян снова заговорил:
- Я в отчаянии, поверьте мне, я в полном отчаянии от всего, что случилось, но что бы вы сделали на моем месте? Ну, между нами, скажите, что бы вы сделали?
Портос поднял голову.
- Дело не в том, молодой человек, что бы я сделал и чего бы не сделал. Вы осведомлены о трех обвинениях, разве не так?
- Что касается первого среди них, сударь, - и здесь я обращаюсь к человеку разума и чести, - раз было высказано августейшее пожелание, чтобы я перебрался в другие комнаты, следовало ли мне, мог ли я пойти против него?
Портос открыл было рот, но де Сент-Эньян не дал ему заговорить.
- Ах, моя откровенность трогает вас, - сказал он, объясняя по-своему движенье Портоса. - Вы согласны, что я прав?
Портос ничего не ответил.
- Я перехожу к этому проклятому люку, - повысил голос де Сент-Эньян, касаясь плеча Портоса, - к этому люку, причине зла, орудию зла; люку, устроенному для того... вы знаете для чего. Неужели вы и впрямь можете предположить, что я по собственной воле в подобном месте велел сделать люк, предназначенный... О, вы не верите в это, и здесь также вы чувствуете, вы угадываете, вы видите волю, стоящую надо мной. Вы понимаете, что тут увлечение, я не говорю о любви, этом неодолимом безумии... Боже мой! К счастью, я имею дело с человеком сердечным, чувствительным, иначе... какая беда и позор для нее, бедной девушки!.. и для того... кого я не хочу называть!
Портос, оглушенный и сбитый с толку красноречием и жестикуляцией де Сент-Эньяна, застывший на месте, делал тысячу усилий, принимая на себя это извержение слов, из которых он не понимал ни единого.
Де Сент-Эньян увлекся своею речью; придавая новую силу голосу, жестикулируя все стремительней и порывистей, он говорил без остановки:
- Что до портрета (я очень хорошо понимаю, что портрет-главное обвинение), что до портрета, то подумайте, разве я в чем-нибудь виноват? Кто захотел иметь этот портрет? Неужели я? Кто ее любит? Неужели я? Кто желает ее? Неужели я? Кто овладел ею? Разве я? Нет, тысячу раз нет! Я знаю, что господин де Бражелон должен быть в отчаянии, я знаю, что такие несчастья переживаются крайне мучительно. Знаете, я и сам страдаю. Но сопротивление невозможно. Он будет бороться? Его высмеют. Если он будет упорствовать, то погубит себя. Вы мне скажете, что отчаяние - это безумие; но ведь вы благоразумны, и вы меня поняли! Я вижу по вашему сосредоточенному, задумчивому, даже, позволю себе сказать, озабоченному лицу, что серьезность положения поразила и вас. Возвращайтесь же к виконту де Бражелону; поблагодарите его от моего имени, поблагодарите за то, что он выбрал в качестве посредника человека ваших достоинств. Поверьте, что со своей стороны я сохраню вечную благодарность к тому, кто так тонко, с таким пониманием уладил наши раздоры. И если злому року было угодно, чтоб эта тайна принадлежала не трем, а четырем лицам, тайна, которая могла бы составить счастье самого честолюбивого человека, я радуюсь, что разделяю ее вместе с вами, радуюсь от всего сердца. Начиная с этой минуты располагайте много, я - в вашем распоряжении. Что я мог бы сделать для вас? Чего я должен просить, больше того, чего должен требовать? Говорите, барон, говорите!
И по фамильярно-приятельскому обычаю придворных той эпохи де Сент-Эньян обнял Портоса и нежно прижат к себе. Портос с невозмутимым спокойствием позволит обнять себя.
- Говорите, - повторил де Сент-Эньян, - чего вы просите?
- Сударь, - сказал Портос, - у меня внизу лошадь, будьте добры сесть на нее, она превосходна и не причинит вам ни малейшего беспокойства.
- Сесть на лошадь? Зачем? - спросил с любопытством де Сент-Эньян.
- Чтобы отправиться со мною туда, где нас ожидает виконт де Бражелон.
- Ах, он хотел бы поговорить со мной, я понимаю. Чтобы узить подробности? Увы, это такая деликатная тема. Но сейчас я никак не могу, меня ожидает король.