Страница 370 из 573
- Если вы поверили в мою смерть, ваше величество, то вас, по всей вероятности, удивило, что, умирая, я не подала о себе весточки.
- Но ведь смерть, герцогиня, порой приходит нежданно-негаданно.
- О, ваше величество! Души, отягощенные тайнами, вроде той, о которой мы только что говорили, всегда испытывают потребность в освобождении от лежащего на них бремени, и эту потребность следует удовлетворить заранее. Среди дел, которые надлежит выполнить, готовясь к путешествию в вечность, указывают также и на необходимость привести в порядок бумаги.
Королева вздрогнула.
- Ваше величество, - сказала герцогиня, - в точности узнаете день моей смерти, и притом достовернейшим способом.
- Как же это произойдет?
- Не позже чем на следующий день после моей кончины вашему величеству будет доставлен четырехслойный конверт, и в нем вы обнаружите все, что осталось от нашей некогда столь таинственной переписки.
- Вы не сожгли моих писем? - воскликнула с ужасом Анна.
- О моя королева, лишь предатели жгут королевские письма.
- Предатели?
- Да, предатели. Или, вернее, они делают вид, что сжигают их, но в действительности хранят их у себя или продают за большие деньги...
- Господи боже!
- Тот, однако, кто хранит верность, прячет такие сокровища как можно дальше; затем в один прекрасный день он является к своей королеве и говорит: "Ваше величество, я старею, я тяжело болен, моя жизнь в опасности, и в опасности тайна, доверенная мне вашим величеством; возьмите же эту таящую опасность бумагу и сами, своими руками сожгите ее".
- Бумага, в которой таится опасность? Какая же это бумага?
- У меня только одна такая бумага, но действительно очень опасная!
- О герцогиня, скажите, скажите же, что это такое?
- Это записка... от второго августа тысяча шестьсот сорок четвертого года, в которой вы посылаете меня в Нуази-ле-Сек, чтоб повидать вашего милого и несчастного мальчика. Вашей рукою так и написано: "милого и несчастного мальчика".
Воцарилась полная тишина. Королева мысленно измеряла глубину пропасти, г-жа де Шеврез расставляла свою западню.
- Да, несчастный, очень, очень несчастный! - прошептала Анна Австрийская. - Какую печальную жизнь прожил этот бедный ребенок и как ужасно эта жизнь завершилась!
- Разве он умер? - воскликнула герцогиня, и королева, несколько успокаиваясь, подумала, что ее удивление искренне.
- Умер в чахотке, умер всеми забытый, увял, как цветок, поднесенный влюбленным и засунутый предметом его любви в глубину шкафа, чтобы укрыть его от нескромных глаз окружающих.
- Значит, он умер! - повторила герцогиня опечаленным тоном, который, несомненно, мог бы обрадовать королеву, если бы в нем не слышалось нотки сомнения. - Умер в Нуази-ле-Сек?
- Да, на руках у своего гувернера, несчастного, преданного слуги, который ненамного пережил его.
- Само собою понятно: нелегко снести такую печаль и жить с такой тайной в груди.
Королева не удостоила заметить иронию этих слов. Г-жа де Шеврез продолжала:
- Несколько лет назад, государыня, я справлялась в самом Нуази-ле-Сек о судьбе этого столь несчастного мальчика. Там его не считали умершим, вот почему я не сразу прониклась скорбью вместе с вашим величеством. О, разумеется, если б я поверила этому слуху, никогда ни один намек на это горестное событие не пробудил бы законнейшую печаль в вашем сердце, ваше величество.
- Вы говорите, что в Нуази-ле-Сек ребенка не считали умершим?
- Нет, ваше величество.
- Что же там говорили?
- Говорили... Но, разумеется, это плод заблуждения.
- Все же скажите, что вы там слышали.
- Говорили, что как-то вечером - это было в начале тысяча шестьсот сорок пятого года - величественная и красивая женщина (что было замечено, несмотря на маску и плащ, которые скрывали ее), несомненно, знатная дама, даже очень знатная дама, приехала в карете на перекресток дорог, тот самый, на котором, как вам известно, я дожидалась вестей о молодом принце, когда ваше величество благоволили меня туда посылать.
- И?
- И гувернер привел мальчика к этой даме.
- Дальше!
- На следующий день гувернер с мальчиком уехали из местечка.
- Видите ли, этот рассказ правдив; но бедный ребенок умер внезапно, что часто случается с детьми в возрасте до семи лет. По словам врачей, жизнь их в эти годы держится на волоске.
- То, что говорит ваше величество, - истина; никто не знает этого лучше, чем вы, никто не верит этому столь же безгранично, как я. Но заметьте, тут есть одна странность...
"Что еще?" - подумала королева.
- Лицо, сообщившее мне эти подробности, лицо, ездившее справляться о здоровье ребенка...
- Вы кому-нибудь доверили подобное - поручение?
О, герцогиня!
- Некто немой, как ваше величество, номой, как я; предположим, что этим некто была я сама. Это лицо, проезжая через некоторое время в Турень...
- В Турень?
- Узнало и гувернера и мальчика... простите, этому лицу, разумеется, лишь так показалось, что оно узнало обоих. Оба были живы, веселы и здоровы, оба цвели, один в дни своей бодрой, полной сил старости, другой в нежные дни первой юности. Судите же после этого, можно ли доверять слухам? Можно ли в нашем подлунном мире верить чему бы то ни было? Но я утомляю ваше величество. О, я совсем не хотела этого, и я сейчас же откланяюсь, принеся еще раз уверения в моей почтительнейшей преданности, ваше величество.
- Останьтесь! Поговорим немного о вас.
- Обо мне? О государыня, не опускайте столь низко свой взор.
- Почему же? Разве вы не стариннейшая моя приятельница... Разве вы сердитесь на меня, герцогиня?
- Я? Господи боже! У меня нет к этому оснований.
Неужели я явилась бы к вам, будь у меня причина сердиться на вас?
- Годы одолевают нас, герцогиня; мы должны теснее сплотиться в борьбе против грозящей нам смерти.
- Ваше величество, вы осыпаете меня милостями, произнося такие ласковые слова.
- Никто не любил меня так, никто мне так не служил, как вы, герцогиня.
- Ваше величество помнит об этом?
- Всегда... Герцогиня, я хочу от вас доказательства дружбы.
- Всем своим существом я ваша, ваше величество!
- Но где же доказательство дружбы?