Страница 369 из 573
В этот день Людовик Тринадцатый за доброе пожелание отдал бы корону любому нищему. Веселый, оживленный, он поднялся из-за стола и сказал таким тоном, каким мог бы сказать Генрих Четвертый: "Господа, я иду к жене".
Он вошел к вам, и Перон поднесла к нему второго наследника, который был такой же здоровенький и такой же красавчик, как первый. При этом она сказала: "Государь, господь не желает, чтобы во французском царствующем доме прекратилась мужская линия". Король, движимый горячим порывом, подбежал к этому второму ребенку, воскликнув: "Благодарю тебя, боже!"
Тут бегинка замолкла, заметив, что королева сильно страдает. Анна Австрийская, откинувшись в кресле, с опущенной головой, с остановившимся взглядом, слушала ее, очевидно не понимая того, что ей говорят: губы ее судорожно подергивались, как бы произнося молитвы, обращенные к богу, или призывая проклятия на голову этой безжалостней женщины.
- Ах, не думайте, - горячо продолжала бегинка, - не думайте, что если во Франции оказался один дофин и если королева оставила второго ребенка прозябать вдалеке от королевского трона, не думайте, что она была дурной матерью! О нет, нет!.. Существуют люди, которым хорошо ведомо, сколько слез она пролила, которые могут сосчитать пылкие поцелуи, которыми она осыпала это бедное существо, утешая его за жалкую и скрытую во тьме жизнь, в силу государственной необходимости доставшуюся в удел близнецу Людовика Четырнадцатого.
- Боже мой! Боже мой! - едва слышно прошептала королева.
- Известно, - оживилась бегинка, - что король, увидев себя отцом двоих сыновей, сверстников, обладавших одинаковыми правами, проникся тревогой за судьбы Франции, за мир и спокойствие в своем королевстве. Известно, что вызванный во дворец Ришелье больше часа предавался раздумьям в кабинете его величества и в конце концов произнес следующий приговор: "Во Франции может быть лишь один дофин, родившийся, чтобы унаследовать трон после его величества. Господь бог послал нам еще одного, чтобы он мог наследовать первому. Но в настоящее время мы нуждаемся только в том, кто первый появился на свет; скроем же второго от Франции, как господь скрыл его поначалу от его державных родителей. Один наследник престола это мир и спокойствие государства; два претендента - это гражданская война и анархия".
Королева, бледная, с сжатыми кулаками, резким движением поднялась с кресла.
- Вы знаете слишком много, - произнесла она глухим голосом, - вы причастны к государственным тайнам. А друзья, которые вам их поведали, лжедрузья и предатели. Вы их сообщница в преступлении, которое здесь совершается. А теперь маску долой, или я прикажу дежурному офицеру взять вас под арест. О, я не боюсь этой тайны! Вы узнали ее и за это заплатите! Она застынет в вашей груди. И эта тайна, и ваша жизнь отныне принадлежат не вам!
И Анна Австрийская с угрожающим жестом сделала несколько шагов в сторону бегинки.
- Оцените же верность, честь, скромность покинутых вами друзей, сказала бегинка и сбросила маску.
- Герцогиня де Шеврез! - воскликнула королева.
- Единственная, кто разделяет с вами эту тайну.
- Ах, - прошептала Анна Австрийская, - обнимите меня, герцогиня! Ведь недолго и убить старого друга, играя его роковыми печалями.
И королева, склонив голову на плечо давней своей приятельницы, пролила поток горьких слез.
- Как же вы еще молоды, - вполголоса произнесла г-жа де Шеврез, счастливая, вы можете плакать!
IV
ПОДРУГИ
Королева надменно посмотрела на герцогиню де Шеврез и сказала:
- Вы произнесли, кажется, слово "счастливая", говоря обо мне. А между тем, герцогиня, я всегда думала, что на всем белом свете нет ни одного существа, которое было бы столь же обойдено счастьем, как французская королева.
- Государыня, вы воистину мать всех скорбей. Но наряду с теми возвышенными терзаниями, о которых мы с вами, старинные приятельницы, разлученные людской злобой, только что говорили, наряду с этими бедствиями, связанными с тем, что вы - королева, у вас есть и коекакие радости, правда, мало ощутимые вами, но порождающие в этом мире жгучую зависть.
- Какие же? - спросила горестно Анна Австрийская. - Как можно произносить слово "радость", если вы сами только что утверждали, что и тело мое и дух нуждаются в целебных лекарствах?
Госпожа де Шеврез задумалась на минуту, потом прошептала:
- Какая, однако, пропасть отделяет королей от всех остальных!
- Что вы хотите этим сказать?
- Я хочу сказать, что они настолько далеки от грубой действительности, что забывают о нуждах, с которыми должны бороться другие. Они подобны тем обитателям африканских нагорий, которые на своих зеленых высотах, оживленных ручьями, со студеной, как лед, водою, не понимают, как это можно умирать от жажды и голода среди сожженной солнцем пустыни.
Королева слегка покраснела; только теперь она поняла, о чем идет речь.
- Как дурно с моей стороны, что я покинула вас! - воскликнула она.
- Ах, государыня, говорят, что король унаследовал ненависть, которую питал ко мне его покойный отец. Король прогнал бы меня, если бы ему стало известно, что я во дворце.
- Не скажу, герцогиня, чтобы король питал к вам особое расположение, - сказала в ответ королева. - Но я могла бы... как-нибудь скрытно...
На лице герцогини промелькнула презрительная усмешка, встревожившая ее собеседницу.
И королева поторопилась добавить:
- Впрочем, вы очень хорошо сделали, что явились ко мне.
- Благодарю вас, ваше величество.
- Хотя бы для того, чтобы доставить мне радость наглядным опровержением слухов о вашей смерти.
- Неужели говорили о том, что я умерла?
- Со всех сторон.
- Но мои сыновья не носили траура.
- Вы ведь знаете, герцогиня, что двор без конца путешествует; мы не часто видим у себя господ д'Альбер де Люинь, ваших детей, и, кроме того, столько вещей ускользает от нас в сутолоке забот, среди которых мы постоянно живем.
- Ваше величество не должны были верить слуху о моей смерти.
- Почему бы и нет? Увы, все мы смертны: ведь вы видите, что и я, ваша меньшая сестра, как говорили мы когда-то, уже склоняюсь к могиле.