Страница 276 из 573
- Конечно, государь, - отвечала Лавальер, - это великая честь для меня, но я боюсь не за себя.
- А за кого же?
- За вас, государь.
- За меня, мадемуазель? - с улыбкой сказал король. - Я не понимаю вас.
- Разве ваше величество забыли уже, что произошло вчера на вечере у ее высочества?
- Не говорите об этом, прошу вас, или лучше позвольте мне вспомнить, чтобы еще раз поблагодарить вас за ваше письмо и...
- Государь, - прервала его Лавальер, - дождь идет, а ваше величество без шляпы.
- Прошу вас не беспокоиться обо мне. Я боюсь, что вы промокнете.
- О, ведь я - крестьянка, - улыбнулась Лавальер. - Я привыкла бегать по луарским лугам и блуаским садам во всякую погоду. А что касается моего туалета, - прибавила она, глядя на свое скромное муслиновое платье, то ваше величество видите, что за него мне нечего опасаться.
- Действительно, мадемуазель, я уже не раз замечал, что вы всем обязаны самой себе, а не туалету. Вы не кокетка. Я считаю это большим достоинством.
- Государь, не делайте меня лучше, чем я есть на самом деле. Скажите просто: вы не можете быть кокеткой.
- Почему?
- Потому, что я не богата, - с улыбкой отвечала Лавальер...
- Значит, вы сознаетесь, что любите красивые вещи? - с живостью воскликнул король.
- Государь, я нахожу красивым только то, что для меня доступно; все слишком высокое...
- Для вас безразлично?
- Мне чуждо, так как недостижимо.
- А я нахожу, мадемуазель, - сказал король, - что вы не занимаете при моем дворе подобающего вам положения. Я, несомненно, слишком мало осведомлен о заслугах вашей семьи. Мой дядя отнесся слишком пренебрежительно к вашим родственникам.
- О нет, государь! Его королевское высочество герцог Орлеанский всегда был благосклонен к господину де Сен-Реми, моему отчиму. Услуги были скромные, и мы были за них вполне вознаграждены. Не всем дано счастье с блеском служить королю. Я, конечно, не сомневаюсь, что если бы представился случай, то мои родственники не остановились бы ни перед чем, но нам не выпало этого счастья.
- Короли должны исправлять несправедливости, мадемуазель, - проговорил король, - и я охотно беру на себя эту обязанность по отношению к вам.
- Нет, государь, - с живостью воскликнула Лавальер, - оставьте, пожалуйста, все, как есть.
- Как, мадемуазель? Вы отказываетесь от того, что я должен, что я хочу сделать для вас?
- Все, чего я желала, государь, было для меня сделано в тот день, когда я удостоилась чести быть принятой ко двору принцессы.
- Но если вы отказываетесь для себя, примите, по крайней мере, для ваших родственников знак моей признательности.
- Государь, ваши великодушные намерения ослепляют и страшат меня, ибо если ваше величество по своей благосклонности сделаете что-нибудь для моих родственников, то у нас появятся завистники, а у вашего величества - враги. Оставьте меня, государь, в безвестности. Пусть мои чувства к вам останутся светлыми и бескорыстными.
- Вот удивительные речи! - воскликнул король.
- Справедливо, - шепнул Арамис на ухо Фуке. - Вряд ли король привык к ним.
- А что, если и на мою записку она ответит в таком же роде? - спросил Фуке.
- Не будем забегать вперед, дождемся конца, - возразил Арамис.
- К тому же, дорогой даЭрбле, - прибавил суперинтендант, мало расположенный верить в искренность чувств, выраженных Лавальер, - иногда бывает очень выгодно казаться бескорыстной в глазах короля.
- Это самое думал и я, - отвечал Арамис. - Послушаем, что будет дальше.
Король еще ближе придвинулся к Лавальер и поднял над ней свою шляпу, так как дождь все больше протекал сквозь листву.
Лавальер взглянула своими прекрасными голубыми глазами на защищавшую ее королевскую шляпу, покачала головой и вздохнула.
- Боже мой! - сказал король. - Какая печальная мысль может проникнуть в ваше сердце, когда я защищаю его своим собственным?
- Я отвечу вам, государь. Я уже касалась этого вопроса, такого щекотливого для девушки моих лет. Но ваше величество приказали мне замолчать. Государь, ваше величество не принадлежите себе; государь, вы женаты; чувство, которое удалило бы ваше величество от королевы и увлекло бы ко мне, было бы источником глубокого огорчения для королевы.
Король попытался перебить Лавальер, но та с умоляющим жестом продолжала:
- Королева нежно любит ваше величество, королева следит за каждым шагом вашего величества, удаляющим вас от нее. Ей выпало счастье встретить прекрасного супруга, и она со слезами молит небо сохранить ей его; она ревнива к малейшему движению вашего сердца.
Король снова хотел заговорить, но Лавальер еще раз решилась остановить его.
- Разве не преступление, - спросила она, - при виде такой нежной и благородной любви давать королеве повод для ревности? О, простите мне это слово, государь. Боже мой, я знаю, невозможно, или, вернее, должно быть невозможно, чтобы величайшая в мире королева ревновала к такой ничтожной девушке, как я. Но королева - женщина, и, как у всякой женщины, сердце ее может открыться для подозрений, которые могут быть внушены ядовитыми речами злых людей. Во имя неба, государь, не уделяйте мне так много внимания! Я этого не заслуживаю.
- Неужели, мадемуазель, - вскричал король, - вы не понимаете, что, говоря таким образом, - вы превращаете мое уважение к вам в преклонение?
- Государь, вы приписываете моим словам значение, которого они не имеют; вы считаете меня лучше, чем я есть. Смилуйтесь надо мной, государь! Если бы я не знала, что король - самый великодушный человек во всей Франции, то подумала бы, что ваше величество хотите посмеяться надо мной...
- Конечно, вы этого не думаете, я в этом уверен! - воскликнул Людовик.
- Государь, я буду принуждена думать так, если ваше величество будет говорить со мной таким языком.
- Значит, я самый несчастный король во всем христианском мире, - заключил Людовик с непритворной грустью, - если не могу внушить доверие к своим словам женщине, которую я люблю больше всего на свете и которая разбивает мне сердце, отказываясь верить в мою любовь.
- Государь, - сказала Лавальер, тихонько отстраняясь от короля, который все ближе подвигался к ней, - гроза как будто утихает, и дождь перестает.