Страница 264 из 573
- Какое же они вывели отсюда заключение? - поинтересовалась принцесса.
- Они вывели отсюда заключение, что нужно любить.
- Отлично. Они ставили какие-нибудь условия?
- Да, свободу выбора, - ответил де Сент-Эньян. - Должен прибавить, это говорит дриада, - что одна из пастушек, кажется Амариллис, даже высказалась против любви, а между тем она не отрицала, что в ее сердце проник образ одного пастуха.
- Аминтаса или Тирсиса?
- Аминтаса, ваше высочество, - скромно молвил де Сент-Эньян. - Тогда Галатея, кроткая Галатея с чистыми глазами, ответила, что ни Аминтас, ни Альфисбей, ни Титир и вообще никто из красивейших пастухов этой страны не может сравниться с Тирсисом, что Тирсис затмевает всех людей, как дуб затмевает своей величавостью все деревья, а лилия своей пышностью все цветы. Словом, она нарисовала такой портрет Тирсиса, что даже слушавший ее Тирсис, несмотря на все свое величие, вероятно, почувствовал себя польщенным. Таким образом, Тирсис и Аминтас были отличены Амарилис и Галатеей. Следовательно, тайна двух сердец открылась во мраке ночи в густой чаще леса.
Вот, ваше высочество, то, что рассказала мне дриада, которой известно все, что творится в густой траве и дуплах дубов: известна любовь птиц, понятен смысл их песен, и язык ветра среди ветвей, и жужжание золотых и изумрудных насекомых в лепестках диких цветов; она поведала мне все это, и я только повторяю ее слова.
- Значит, вы кончили, не правда ли, господин де Сент-Эньян? - спросила принцесса с улыбкой, повергшей короля в трепет.
- Да, кончил, принцесса, - отвечал г-н де Сент-Эньян - и сочту себя счастливым, если узнаю, что мне удалось развлечь ваше высочество в течение нескольких минут.
- Минуты эти пролетели незаметно, - улыбнулась ему принцесса, - потому что вы превосходно рассказали все, что слышали. Но, дорогой де Сент-Эньян, к несчастью, вы получили ваши сведения только от одной дриады, не правда ли?
- Да, ваше высочество, сознаюсь, только от одной.
- И, значит, не удостоили своим вниманием маленькую наяду, которая держалась совсем незаметно, а знала гораздо больше, чем ваша дриада, дорогой граф.
- Наяда? - повторили несколько голосов, начавших подозревать, что у рассказа будет продолжение.
- Да, наяда. Она была подле дуба, о котором вы говорите и который называется королевским - насколько мне известно. Не правда ли, господин де Сент-Эньян?
Сент-Эньян и король переглянулись.
- Да, принцесса, - отвечал де Сент-Эньян.
- Так вот, около этого дуба журчит ручеек среди незабудок и маргариток.
- Мне кажется, что принцесса права, - сказал король, с беспокойством следивший за каждым движением губ своей невестки.
- Ручаюсь вам, что там есть ручеек, - заверила принцесса, - и доказательством служит то, что живущая в нем наяда остановила меня, когда я проходила мимо.
- Не может быть! - воскликнул де Сент-Эньян.
- Да, - продолжала принцесса, - остановила и сообщила мне многое, что господин де Сент-Эньян пропустил в своем повествовании.
- Ах, поделитесь с нами, пожалуйста! - попросил принц. - Вы так прелестно рассказываете.
Принцесса ответила поклоном на этот супружеский комплимент.
- В моей истории не будет поэзии графа и его таланта описывать подробности.
- Но вас будут слушать с таким же интересом, - сказал король, почуявший что-то враждебное в голосе невестки.
- Впрочем, - продолжала принцесса, - я говорю от имени этой бедной маленькой наяды, самой очаровательной из всех полубогинь, которых я когда-нибудь встречала. Во время своего рассказа она столько смеялась, что в силу медицинской аксиомы: "смех заразителен", прошу у вас позволения тоже немного посмеяться, припоминая ее слова.
Король и де Сент-Эньян, заметившие, что при этих словах многие повеселели, переглянулись, спрашивая друг друга взглядом, не кроется ли тут какой-нибудь заговор.
Но принцесса твердо решила коснуться ножом раны, а потому с наивным, то есть самым опасным, видом сказала:
- Итак, я шла мимо ручья и находила много только что распустившихся цветов; значит, Филис, Амарилис и Галатея и все ваши пастушки, наверное, прошли по этой дороге передо мной.
Король закусил губы. Рассказ становился все более угрожающим.
- Моя маленькая наяда, - продолжала принцесса, - отдыхала, лежа на дне ручья; когда она подплыла ко мне и тронула меня за подол платья, я не захотела дурно отнестись к ней, тем более что божество, даже второстепенное, все же выше смертной принцессы. Итак, я обошлась с наядой приветливо, и вот что она сказала мне, заливаясь смехом: "Представьте себе, принцесса..." Вы понимаете, государь, это говорит наяда.
Король кивнул в знак согласия; принцесса заговорила снова:
- "Представьте себе, принцесса, берега моего ручья были свидетелями весьма забавного зрелища. Два любопытных пастуха, любопытных до назойливости, сделались жертвой забавной мистификации со стороны трех нимф или трех пастушек..." Простите, я не помню, как она сказала: нимфы или пастушки. Но это не важно, не правда ли?
Во время этого предисловия король заметно покраснел, а де Сент-Эньян, потеряв всякое самообладание, беспокойно вытаращил глаза.
- "Двое пастухов, - рассказывала, все так же смеясь, моя наяда, пошли по следам трех девиц..." Нет, я хочу сказать - трех нимф, то есть, простите, трех пастушек. Это не всегда благоразумно, это может стеснить тех, за кем идешь следом. Я обращаюсь ко всем присутствующим дамам и уверена, что ни одна из них не будет спорить со мной.
Король, очень обеспокоенный тем, что будет дальше, просил ее продолжать.
- "Но пастушки, - говорила моя наяда, - видели, как Тирсис и Аминтас проскользнули в лес; луна помогла узнать их сквозь деревья..." Вы смеетесь, - прервала свой рассказ принцесса. - Подождите, подождите, вы еще не дослушали до конца.
Король побледнел; де Сент-Эньян вытер вспотевший лоб.
В группах дам послышался заглушенный смех и перешептывания.
- "Пастушки, как я сказала, заметив нескромных пастухов, уселись у королевского дуба, и когда эти непрошеные свидетели подошли на такое расстояние, что могли расслышать каждое слово пастушек, те самым невиннейшим образом стали произносить пылкие признания, слова которых благодаря самолюбию, свойственному всем мужчинам, и даже самым чувствительным пастухам, показались двоим слушателям сладкими, как мед"