Страница 263 из 573
Король, ожидавший этой настойчивости и уже ощущавший некоторую тревогу, не счел нужным дразнить такую опасную допросчику. Кроме того, он думал, что де Сент-Эньян, рисуя портреты, сумеет найти несколько тонких штрихов, и они произведут благоприятное впечатление на ту слушательницу, которую его величеству хотелось пленить. С такой надеждой и с такими опасениями Людовик разрешил де Сент-Эньяну набросать портреты пастушек Филис, Амарилис и Галатеи.
- Хорошо, - согласился де Сент-Эньян с видом человека решившегося.
И он начал.
XXXVIII
ОКОНЧАНИЕ РАССКАЗА НАЯДЫ И ДРИАДЫ
- Филис, - вздохнул де Сент-Эньян, бросая вызывающий взгляд на Монтале с видом учителя фехтования, который предлагает достойному противнику занять оборонительную позицию, - Филис не брюнетка и не блондинка, не велика ростом и не мала, не холодна и не восторженна; несмотря на то, что она пастушка, Филис умна, как принцесса, и кокетлива, как демон.
Зрение у нее превосходное, и сердце желает завладеть всем, что охватывает ее взгляд. Она похожа на птичку, которая вечно щебечет и то спускается на лужайку, то гоняется за бабочкой, то садится на верхушку дерева и шлет оттуда вызов всем птицеловам, как бы приглашая их либо влезть на дерево, чтобы поймать ее руками, либо заманить на землю, в свои сети.
Портрет был до того верен, что все глаза обратились на Монтале, которая внимательно слушала г-на де СентЭньяна, точно речь шла о ком-то совершенно постороннем.
- Это все, господин де Сент-Эньян? - спросила принцесса.
- Это только эскиз, ваше высочество. О Филис можно было бы сказать еще многое. Но боюсь истощить терпение вашего высочества или оскорбить скромность пастушки, а потому перехожу к ее подруге Амарилис.
- Хорошо, - согласилась принцесса, - переходите к Амарилис, господин де Сент-Эньян, мы вас слушаем.
- Амарилис самая старшая из троих, и, однако, поспешил прибавить де Сент-Эньян, - этой зрелой особе еще нет двадцати лет.
Брови мадемуазель де Тонне-Шарант, которые нахмурились было в начале рассказа де Сент-Эньяна, разгладились, и она улыбнулась.
- Она высока, у нее роскошные волосы, причесанные как у греческих статуй, походка у нее величественная, движения горды, так что она скорее похожа на богиню, чем на простую смертную, и больше всего на Диануохотницу, с той только разницей, что жестокая пастушка, похитив однажды колчан Амура, когда этот бедный малютка спал в розовом кусте, теперь направляет свои стрелы не в обитателей леса, а безжалостно пускает их во всех бедных пастухов, приближающихся к ней на расстояние выстрела и взгляда.
- О, какая злая пастушка! - сказала принцесса. - Неужели она никогда не уколется ни одной из стрел, так безжалостно рассыпаемых ею направо и налево?
- Все пастухи надеются на это, - вздохнул де СентЭньян.
- Особенно пастух Аминтас, не правда ли? - улыбнулась принцесса.
- Пастух Аминтас так робок, - продолжал де СентЭньян с самым смиренным видом, - что если в нем и живет эта надежда, то он никому ее не поверяет и хранит ее в самой глубине своего сердца.
Одобрительный шепот был ответом на эту характеристику пастуха.
- А Галатея? - спросила принцесса. - Я с нетерпением ожидаю, когда ваша искусная рука кончит портрет, не дописанный Вергилием.
- Принцесса, - отвечал де Сент-Эньян, - ваш покорный слуга ничтожен как поэт по сравнению с великим Вергилием Мароном, тем не менее, ободренный вашим приказанием, я приложу все старания.
- Мы слушаем, - повторила принцесса.
Сент-Эньян выставил ногу, поднял руку и заговорил:
- Белая, как молоко, золотистая, как колос, она разливает в воздухе аромат своих белокурых волос. И тогда спрашиваешь себя, не красавица ли это Европа, которая внушила любовь Юпитеру, играя с подругами на цветущем лугу. Из ее глаз, голубых, как небесная лазурь в самые прекрасные летние дни, струится нежное пламя; мечтательность питает его, любовь расточает. Когда она хмурит брови или склоняет лицо к земле, солнце в знак печали закрывайся облаком.
Зато, когда она улыбается, вся природа оживает и замолкщие на мгновение птицы вновь - начинают распевать свои песни среди ветвей.
- Галатея, - так заключил де Сент-Эньян, - наиболее достойна обожания всего мира: и если когда-нибудь она подарит кому-нибудь свое сердце, счастлив будет смертный, которого ее девственная любовь пожелает превратить в божество.
Принцесса, слушая это описание, как и все, лишь одобряла самые поэтические места легким кивком головы; во невозможно было сказать, служили ли эти похвалы таланту рассказчика или подтверждали сходство портрета с оригиналом.
Видя, что принцесса не восхищается открыто, никто из слушателей не решился аплодировать, даже принц, который в глубине души находил, что де Сент-Эньян слишком долго останавливается на портретах пастушек и несколько бегло набросал портреты пастухов.
Общество, казалось, застыло.
Де Сент-Эньян, истощивший всю свою риторику и всю палитру на портрет Галатеи, ожидал, что после благоприятного приема других описаний теперь раздастся гром рукоплесканий. Не услышав их, он был ошеломлен еще больше, чем король и все присутствующие.
В течение нескольких мгновений царило молчание, его нарушила принцесса, спросив:
- Государь, каково мнение вашего величества об этих трех портретах?
Король попытался выручить де Сент-Эньяна, не компрометируя себя.
- По-моему, отлично вышла Амариллис, - сказал он.
- А я предпочитаю Филис, - отозвался принц, - это славная нимфа, скорее добрый малый.
И все рассмеялись.
И а этот раз взгляды были так бесцеремонны, что Монтале почувствовала, как к лицу ее подступает яркая краска.
- Итак, - продолжала принцесса, - эти пастушки говорили?
Но де Сент-Эньян, самолюбие которого было уязвлено, не мог выдержать атаки свежих сил.
- Принцесса, - попытался он закончить свою повесть, - эти пастушки признавались друг другу в своих склонностях.
- Продолжайте, продолжайте, господин де Сент-Эньян, вы неистощимый источник пасторальной поэзии, - сказала принцесса с любезной улыбкой, вернувшей рассказчику уверенность в себе.
- Они говорили, что любовь не таит в себе опасность, но что отсутствие любви - смерть для сердца.